Сказка в дом стучится (СИ) - Горышина Ольга - Страница 30

— А что? Кто там пришел?

На мне халат, в руках — мокрое полотенце. На плечах — мокрые волосы.

— Выйди в прихожую.

Я встала — машинально. Но шага к двери не сделала.

— Кто там? — повторила я вопрос.

— Не он, так что выходи.

Я швырнула в сестру полотенцем, но попала в закрытую дверь. Подтянув кушак, вышла в коридор и замерла. Терёхинское спасибо торчало красными розами из розовой шляпной коробки. Сколько их там? Меньше сотни точно. Тогда, наверное, пятьдесят одна штука? Значит, столько подзатыльников мне надлежит ему дать…

Я не стала уточнять у курьера имя заказчика — без вариантов. Тайных поклонников, способных отвалить штук пятнадцать за букет, у меня нет. На спектаклях и три розы редкость.

— Извините, мне нужно вас сфотографировать с букетом, — выдал парень, явно смутившись от моего мокро-домашнего вида.

— Зачем? — не дала я ему договорить.

— Для подтверждения факта доставки. Я не могу уйти без снимка, зато могу подождать, пока вы оденетесь.

Я кивнула. Черт бы побрал ваши правила! Вот, выходит, зачем этому рыжему идиоту понадобилась моя эсэмэска. Чтобы знать, что я дома! Сколько же он накинул за курьера-скорохода? Валера, что ты творишь? И что ты за это рассчитываешь получить? Пятьдесят один подзатыльник принцессы. Если только…

Я раскрыла шкаф и наткнулась не на одежду, а на куклу бабы Яги. Совсем забыла, что не увезла ее в гараж. Ну что ж, получай же первый пинок… под зад!

Я снова влезла в халат и сняла вожатку с вешалки.

— Какая прелесть! — ахнул парень, когда кукла обняла шляпную коробку, которую Вероника держала на весу. — Но так нельзя. Должен быть букет и получатель.

— Так это и есть получатель, — улыбнулась я коварно. — Нареканий со стороны заказчика не будет. Уверяю вас.

Курьер получил на свой телефон мою куклу с цветами и свалил, а я привалилась лбом к закрытой за ним входной двери. Убью, гада! Даже не мытого и не выпаренного сожру и не подавлюсь!

— Аль, иди почитай, что он тебе написал!

Вероника, убью! Тебя, заразу, не научила мама не читать чужие письма?!

Глава 26 "Это свинство!"

— Ты хоть понимаешь, что это свинство?!

Я вырвала записку, вытащенную Вероникой из цветов: «Любимой бабе Яге» и все… Без подписи. Фу! Не совсем дурак! Нет, дурак, конечно, но не совсем…

— А что ты так занервничала?

Вероника вжала ладони в кухонный стол и уставилась мне в глаза испытующим взглядом. Нет, красотка, я красная после бани! Не после любовной записки!

— Что такого может написать посторонний мужчина посторонней женщине? — не унималась засранка. — Что родной сестре прочесть нельзя? А, Алечка?

Я выпрямилась и теперь смотрела на малявку свысока, хотя Вероника выше меня на целых пять сантиметров.

— Этот конкретный мужчина мог написать любую хрень, потому что я его совершенно не знаю. Зато знаю мою любимую сестрёнку. Она сделает из мухи слона. Как-то так. Сечёшь?

— Думаешь, он всем «любимая» пишет? А что? — Вероника выпрямилась, и я сразу уменьшилась. Даже в собственных глазах. — Ему финансы это позволяют…

А мне мозги много чего позволяют! Быть умной, пусть и с опозданием, пусть только в родных стенах и с родной сестрой.

— Понятия не имею, кому и что он пишет, — Что правда, то правда! — Но любимой бабой Ягой называет меня его младший сын.

Пусть неправда, зато спасительная.

— То есть это тебе маленький мальчик цветы прислал? — издевалась Вероника.

Да, точно маленький мальчик! На взрослого дядю он больше не похож!

— Но точно не его папочка! Лучше бы перечислил на счёт… Вот честное слово!

— Персональный…

— Театра. Вероника, хватит! Твои намеки уже в печенках сидят. Сейчас мать заведёшь. Хоть выкидывай цветы…

— Нет! — Вероника, совсем как ребенок, вцепилась в шляпную коробку, служившую розам вазой. — Давай скажем, что это мне подарили?!

— Чтобы нашу мамочку родимчик хватил, умная ты Маша! Правду говори. От малолетнего поклонника цветы. И не надо про обнимашки упоминать. Пожалуйста.

— Не дура, не скажу. Жрать будешь?

Вот так, с уси-пуси на грубость за секунду!

— Я спать пойду. Ночью встану, поем. Так что оставьте мне на тарелке в холодильнике хоть что-нибудь. Я погрею.

— Я слышу, когда ты включаешь микроволновку.

— Хорошо, буду есть ужин холодным.

Господи, даже мыши ведь шумят! А мне нельзя. И все же так ничего и не возразив, я развернулась и пошла к себе в комнату.

— Волосы высуши! — играла Вероника роль мамочки у меня за спиной.

— Как вы с длинными волосами живете?! — ответила я без всякого сарказма.

И сушить ничего не стала. Сами быстро высохнут — голова-то вся горит, потому что на экране телефона светится сообщение: «Кукла классная, но я хотел увидеть кукольницу». Захотелось ответить — хотелка не выросла. Потом вспомнила, что цветы на самом деле от папы, у которого она ещё не отвалилась и даёт о себе знать в самый неподходящий момент. Куда мне с ним таким к Тихомирову идти?

Набрала в ответ несколько вариантов благодарностей, но не отправила ни одной. Пусть думает, что я сплю. Или не думает… Тысяча пропущенных деловых звонков, а он мне эсэмэски строчит! Господи, даже десять лет назад Валера был взрослее себя сегодняшнего. Хотя бы выглядел. И вчера ночью на вокзале — уставший стареющий мужик, а сегодня что? Детство в одном месте заиграло?

Дзынь! Пронесло… Вопрос от директора нашего театра: Аль, ты в курсе, от кого два перевода по пятнадцать штук пришло? В курсе. И переводы не могут быть анонимными. Лёша назвал имена: они мне ни о чем не говорили. Отлично. Плевать, как Терёхин деньгами распоряжается. Написала: знаю. Благодарные зрители. Ответ: Аля, мы тебя любим.

Ну да, за деньги почему бы и не полюбить меня? Я же любила их бесплатно. Даже за материалы к куклам денег не брала. И всегда говорила своим заказчикам, что чаевые они могут напрямую перечислить в фонд театра. Моя театральная десятина позволяла мне спать спокойно. Но не сегодня. Ох и тяжело будет отыграть на браво в эту субботу девяносто оставшихся процентов эфемерного гонорара. Только б некоторые не вызвали меня на бис!

«А я сам нашел свою бабу Ягу», — увидела я в телефоне, едва разлепила глаза в половине первого ночи. И прикрепленную фотку с моей последней Елки.

Да что ж тебе не спится, поклонник моего таланта! На десять лет тебя в Гугле забанили и вот наконец ты вышел на свободу? Надо тебя до субботы, как и Никиту, от Всемирной сети отключить на всемирное благо. Или хотя бы для моего личного спокойствия.

Ответить? Нет, перебьется. Что это за детский сад такой? Мне в тридцать не хочется дурить, а он к сорока годам только во вкус вошёл, что ли? Даже интересно, он со всеми такой или мне одной повезло? Как утопленнице! И волосы не высохли. И подушка мокрая. Пока не от слёз, но с Терёхиными всё возможно. Даже слёзы! Господин Тяжелый Опыт подсказывает…

А та, у которой весь опыт пока, к счастью, черпается из романтических книг и фильмов, спала на соседнем кресле, уткнувшись носом в мягкую подушку. Я каждый раз била себя по рукам, чтобы не перевернуть спящую с живота на бок. Ладно, пусть лучше подушку обнимает, чем кого-то… неправильного. Пусть и на правильной машине.

Нужно дождаться своего идиота, который будет на весь двор песни орать и разрисовывать дорожку к подъезду мелками, да так красиво, что потом бабки станут гонять бедных жильцов по траве, чтобы не затоптали. Там была нарисована больше, чем пятьдесят одна розочка. Так Костя и научил меня романтике — детской, наивной, безденежной… Жаль, что она разбилась о быт, об его маму, о мою тоску по Питеру и… О желание хоть какого-то комфорта, к которому меня приучили Терёхины. Костя предложил уехать из смоленской квартиры матери в бабушкин деревенский домик, и я по дурости согласилась. Но такого дискомфорта моя нервная система уже не пережила.

Еще месяц, правда, я звала своего молодого человека обратно на берега Невы. Костя рыпался, и каждый его новый аргумент в пользу Смоленщины выгонял из моего сердца любовь, которая не так уж и сильно пустила в нем корни. Все же двадцать лет не шестнадцать — максимализм в чувствах уже не зашкаливает. А потом, в наши двадцать два года, его мама без всякой жалости выкорчевала юношеское чувство с корнем, сказав сыну, что он никогда не заработает на меня денег, и я все равно уйду к другому. Я ушла — к другому городу. И больше мне никто не рисовал на асфальте цветов. Были разные букеты — и на холсте, и в чистом поле — за деньги и своими руками, но только Костя протирал до крови коленки у моего подъезда, потому что мы были юны и наивны — и верили, что любовь мерят самоотдачей, а не дорогими подарками.