Сказка в дом стучится (СИ) - Горышина Ольга - Страница 91

А мы ему так и поверили!

— Ешьте, пейте и спать! — пока я еще могла командовать объединенными вражескими силами хотя бы за столом.

И только в душе я почувствовала себя полновластной хозяйкой положения, потому что закрылась на замок, а потом долго сушила волосы феном. Мозги мои уже давно ссохлись. Обложили со всех сторон, обвели вокруг пальца и предлагают еще прыгать от радости. Впрочем, новый махровый халатик пришелся впору, почему бы и не порадоваться подарочку?! А самый большой подарочек лежал уже в кровати — грел гнездышко.

— Ты хочешь спать или говорить? — спросил он, меняя свою половину на мою, если вообще в этой кровати было что-то мое.

— Я говорить просто не хочу.

Его рука сначала легла мне на плечо, потом оттянула майку, чтобы замереть на груди, точно проверяя, бьется ли еще мое сердце — на ласку это не было похоже.

— Саша, отец велел мне молчать, и я молчал, хотя и не видел в этом смысла. Ты действительно считаешь, что Марьянка мучилась из-за вины?

Я прикрыла глаза, стараясь отогнать прочь прокатившуюся по телу горячую волну.

— Она устроила после похорон весь этот цирк, чтобы ты ничего не рассказал.

— Какой цирк?

Я не открывала глаз, он не убирал руки.

— Меня выгнала, Наташу против меня настроила, выдумала про меня и отца.

— Марьяна?

— Да, — выдохнула я. — Не хотела меня больше видеть. И все из-за этой дурацкой аварии! Да мне в сто раз больнее было со сломанной душой, чем со сломанными костями.

Когда Валера тихо выругался мне в спину, я схватила его за запястье, но не оттолкнула руку, а сильнее прижала к груди — хотела удержать от опрометчивого шага.

— Валера, она не виновата. Она была ребенком и всего лишь просила не рассказывать об оплошности маме. Твой отец заставил ее дружить со мной против ее воли, как настоящий садист. И ты, уже взрослый, видел все это и молчал. Ты виноват больше других…

— Ну да, конечно… Я…

— Ну, а кто? Ты, конечно! С твоего отца теперь взятки гладки. Марианна тут по всем статьям выходит пострадавшая сторона. И ваша мама, не зная того, заставила ее снова на угольках попрыгать.

— Ну мать-то тут при чем?

— А она тебе молча кексик принесла?

Хватка усилилась, и Валеркин подбородок впился мне в плечо.

— Я заказал доставку. Анонимно. Чтобы мать не догадалась.

— Не ври. Я пила с ней утром чай.

Он меня отпустил, и я судорожно натянула одеяло под самый нос.

— А чего не сказала?

Я зажмурилась, почувствовав на ресницах соленую влагу.

— Валер, это дурь какая-то… Что с Марианной, что с твоей матерью… Я устала от всех этих ваших бесхитростных игр. Скажи, это ты попросил мать пригласить меня к Сеньке?

Он развернул меня к себе так резко, что пришлось сказать в голос «ай!» Его же голос сделался тигриным или львиным, если между ними есть хоть какая-то разница.

 — Это она тебе сказала? Или моя сестренка? Или тебе самой пришел на ум этот бред? Ну, давай, отвечай!

— Тише ты! Никита за стенкой!

Валера резко сел — так, что кровать аж застонала.

— А я от него не прячусь! И от тебя не прячусь! — не стал он даже пытаться удержать голос на шепоте. — И не прячусь за спиной у матери в сорок лет.

— В тридцать девять… — поправила я, чтобы убавить громкость. — Почти в тридцать девять… Тише, не надо орать, — шептала я, уже подтянувшись к подушкам всем телом.

— А не надо бить ниже пояса, подвергая сомнению каждое мое слово. Вот не надо! Я не виделся сегодня с матерью, я заказал кекс для тебя. Какого признания ты от меня хочешь? Зачем копаешься в моих мотивах? Меня отец учил, что мужика женщины оценивают не по трепу, а по поступкам. Что я сделал не так? Что тебе не нравится?

— Валера, твоя мать сказала…

— Да плевать я хотел, что она сказала! — снова кричал он. — Зачем ты ее слушаешь? Чего тебе мало? Почему не спросить меня напрямую?

— Так я и спрашиваю, ты просил или не просил?

Я тоже повысила голос. Валера не отвечал, смотрел на меня зло, исподлобья, и я минуту слушала только его тяжелое дыхание.

— И? — выдохнул он горячо, опустив руки по обе стороны матраса, но лицо его оставалось сбоку, и мне пришлось скосить глаза в сторону окна. — Я тебе в первый же день сказал, что не ожидал тебя увидеть. А потом сказал, что безумно рад, что ты нашлась. Почему ты считаешь, что я вру? Почему я вообще должен тебе врать в таком вопросе?

— Твоя мать сказала, что попросила Марианну позвонить мне, потому что думала, что теперь мы сможем быть вместе…

Он зажмурился, сильно — точно от боли. Потом осел на матрас, но рук не убрал, и я видела, как в них напряглись все жилы.

— За что ты так меня? Почему ты мне не веришь?

Валера вскинул глаза, и в темноте показалось, что они на мокром месте, но ведь не мог же он в действительности плакать, взрослый мужик тридцати восьми полных лет…

— Я сказал, что сделаю все, чтобы удержать тебя, и делаю… Все… Что могу… Мать… Да хоть Господь Бог… Да какая разница, кто нас свел? Вместе мы остаться можем только сами. Если этого захотим… Так чего ты вмешиваешь в наше личное дело посторонних людей?

— Она сама вмешалась. И какая же она посторонняя? Она — твоя мать!

— У меня есть ты, Никита и Сенька. Больше у меня никого нет. Пойми ты это! Неужели так сложно?

Я откинулась на подушки, закрыла лицо руками и тут же почувствовала на пальцах его губы, руки под грудью, а коленку между ног…

— Они есть, и ты не можешь вычеркнуть их из своей жизни…

Я переместила ладони ниже, полностью закрыв губы, чтобы сохранить возможность говорить. Теперь встретились наши взгляды: оба потерянные в чужом мире, не видящие пути-дороги обратно в маленький мирок, который неприступен, как средневековая крепость.

— Я от всех откупаюсь. И буду продолжать это делать. Другого варианта не вижу. Считаешь, сестре нужен врач? Я готов оплатить любого специалиста. Только что-то сомневаюсь, что Марьяна признает себя сумасшедшей.

— А я не уверена, что сумасшедшая именно она. Она боялась маму, как маленький ребенок. А вот чего боялся ты, когда женился на женщине, которую не любишь? Потерять сытую жизнь, да?

Я тут же получила назад потерянную свободу. Матрас снова скрипнул и прогнулся: Валера сел ко мне спиной, и голос его прозвучал глухо:

— Ты хочешь копаться в прошлом или строить будущее? Со мной. Со мной тем ты не хотела встречаться и правильно делала. Со мной нынешним ты согласилась лечь в постель. Так какого хрена, — он обернулся, — ты слушаешь россказни моей матери обо мне том? Меня нынешнего она не знает. Меня никто не знает. Ты — первая, кому я открылся. И ты единственная, от кого мне так больно получать оплеухи. Я взял из прошлого только детей. И все. Я не хочу всех этих фантомов вокруг. Это новая кровать, — он вдавил пятерней матрас рядом с моим бедром. — В ней Наташи не было. В ней ни одной бабы до тебя не было, и я пообещал тебе, что и не будет. Что тебе не хватает, скажи? Мне скажи! Не матери, не сестре — мне.

Он протянул руку, отвел от лица мою и тронул щеку: щека была мокрой.

— Мне страшно, — прошептала я, закусывая нижнюю губу.

Валера провел ладонью по другой щеке.

— Мне тоже страшно. Я никогда и не был сильным. Но хочу попытаться им стать. Для тебя, для детей. И если ты в этом участвуешь, то выкладываешься на все сто, как и я. Иначе бесполезно что-либо делать, проект под названием «семья» не выгорит. Ну же…

Он сомкнул пальцы вокруг моих запястий и развел руки в стороны.

— Обними меня. Скажи, что я хороший. Ласка и собаке приятна, а бездомной в сто крат приятней… Да, мы еще Бусю забыли. Она третий ребенок, самый беспроблемный, если ее вовремя кормить… И выгуливать. Вот бы и с людьми так же легко было. Как в сказке…

Я вырвала руки и сомкнула пальцы на широкой Валеркиной спине, уткнулась носом ему в грудь и вдохнула аромат геля для душа, который еще хранили светлые завитки.

— А если не получится? — выдохнула я, трогая их губами.