Не та профессия. Тетрология (СИ) - Афанасьев Семён - Страница 135

Но увы, в жизни ни единого дирхама на это выделено не было. А сам Файзулла, периодически справляясь в канцелярии Наместника об этом, в ответ встречал только недоуменное качание головой.

_________

– У тебя хорошие компаньоны, Иосиф, – говорит один из приглашённых (тучный сорокалетний мужчина с самой длинной, чёрной, как смоль, бородой) после того, как дочь хана со спутником уходят. – Не кичливые, и достаточно дружелюбные, если говорить о самой девочке.

– Будет ошибкой считать её просто девочкой, – качает головой второй из присутствующих, явно принадлежащий к народу пашто. – Вначале сотник городской стражи. Говорят, даже пикнуть не успел… Потом сегодняшнее объявление касательно Дуррани. То далеко не самое мелкое племя...

– Может, она просто молода и прямолинейна? – смеётся первый собеседник.

– Если у юного и прямолинейного есть своя Орда, ему уже не нужно беспокоиться о произволе сотни городской стражи, – туманно отвечает Иосиф.

– Ладно, не набивай цену. Тут собрались только те, кто оценил, как ты удачно разобрался с городской стражей, – смеётся пуштун. – Хотя, справедливости ради, шакалы совсем … – далее следуют грязные ругательства, от которых остальные присутствующие чуть морщатся. – Свою работу совсем не делают. Только поборы. Уже женщине одной днём на улицу не выйти… Мы передадим, кстати, пожелания дочери хана тем из Дуррани, кто сейчас в городе. Ещё сегодня. Иосиф, передай своей гостье, что пуштуны прибудут на её суд. Я, правда, пока не знаю, кто именно…

Глава 29

– А они между собой на суде не передерутся, если из разных каум люди прибудут? – деликатно осведомляется Иосиф, по которому видно, что это не более чем поддержание учтивой беседы. – Вы же и друг другу порой совсем не друзья?

– Не наша забота, – роняет пуштун. – В Орде пусть сколько хотят дерутся. Там будет кому на них управу наладить. Случись вдруг что… Да и будут же Старейшины скорее всего, не молодые.

– Успеют приехать? – спрашивает сидящий рядом дари.

По инерции, беседа продолжается на туркане (хотя главные участники уже и ушли).

– Да. – Снова лаконичен пуштун.

– Такое впечатление, что ты о турканской Орде лучшего мнения, чем о своих, – ради развлечения, продолжает подначивать пуштуна дари.

– Вот не начинай, – морщится пуштун. – Я за Правду. И если действительно нарушен Пашто‑Валлай, то нарушивший должен отвечать. Ты же не жил у нас… Войны между своими не видел. – Пуштун тяжело смотрит на соседа‑дари и продолжает. – Лучше самый жестокий, но строго соблюдаемый порядок. Чем власть беззакония и хаоса. Это если нашими категориями считать.

– А какие у вас категории? – спрашивает сосед слева, прикладываясь к пиале с красным чаем, который пьёт только он.

– Сколько детей этого поколения оставит своих детей после себя, – хмуро отвечает пуштун.

– Насчёт жёсткого порядка и хаоса, я бы поспорил, – ни к кому не обращаясь, мерно говорит Иосиф, – но не буду. Не за тем собрались.

– Так я это и не про твой народ и сказал, – удивлённо поднимает брови пуштун. – А про свой. – Затем пуштун как будто спохватывается, что‑то вспоминая. – Кстати, всё спросить хотел. Иосиф, а сколько человек из десятка в вашем народе грамотны? В среднем?

– А о каком возрасте сейчас говорим? – отвечает вопросом на вопрос Иосиф, под смех всех окружающих.

– Ну давай возьмём двадцать, двадцать пять лет, – задумчиво отвечает пуштун. – Так сколько?

– А ты сейчас какую грамоту имеешь в виду? – второй раз отвечает вопросом Иосиф.

Под уже почти что неприличный громкий хохот окружающих.

– Нашу, вот такую? – Иосиф выкладывает какой‑то символ из фисташек на столе. – Или письменность тех мест и стран, где мы можем находиться?

– Да хоть какую! – теряет терпение пуштун, под уже почти что нечеловеческий смех окружающих. – Хоть какую грамоту! Лишь бы умел записать свою мысль на пергаменте! Хоть как‑то!

– Не буду спрашивать, учитываешь ли ты в своём вопросе соблюдение правил той речи, на которой ведётся запись, – задумчиво продолжает Иосиф. – Или, по‑твоему, достаточно просто узнаваемо передать слова на письме?

Все присутствующие за столом уже вытирают слёзы, не в силах сдерживать рези в животе от смеха на полный желудок, ещё и после обильного угощения.

– А то ты почему‑то так нервничаешь, что мне, право, не ловко, – поднимает глаза на своих собеседников Иосиф (двое из которых уже откинулись назад на подушки и даже не пытаются удержаться за столом сидя, сотрясаясь от хохота). – В общем, из десятка, если к двадцати годам, грамотными в моём народе будут все десять. – Быстро заканчивает ответ джугут, видя, что пуштун теряет последние остатки терпения. – Другое дело, Наджиб, что у нас любой, просто записавший слова, ещё не считается грамотным.

– А что ещё надо‑то? – вспыхивает любопытством пуштун. – Ну, пусть один записал, другой прочтёт. Так? Что ещё надо, что прослыть грамотным у вас?

– Во‑первых, ты упускаешь умение считать, и считать быстро и правильно. Во‑вторых, у нас как раз очень часто надо, чтоб письмо прочёл не какой угодно «друго‑о‑ой», – передразнивает пуштуна джугут, – а только тот, кому письмо адресовано. Другие, даже прочитав, понять не должны. А попасть, ты прав, само письмо может много кому в руки... Но, на твой вопрос я, кажется, всё же ответил. Не буду сейчас подробно упоминать, что наши с тобой народы по‑разному будут оценивать одного и того же человека, грамотен ли он…

Из комнаты, где сидят купцы, слышны только невнятные всхлипы. Но слуг в своём доме джугут никогда не держал (по непонятным для других причинам), и свидетелей веселья ни в каком приближении не обнаруживается.

А дочь степного хана и её охранник уже давно спят в выделенном почётным гостям крыле дома.

_________

На утро приходится подниматься ни свет, ни заря, чтобы к указанному Алтынай часу быть уже в ханском шатре вместе с ней.

За самим пленным маликом, Алтынай говорит, послали на рассвете; и привезти его должны только к полудню.

Гостившие вчера у Иосифа «коллеги»‑купцы ржали, как кони, до поздней ночи (интересно, чем он их там развлекал?). Периодически заставляя просыпаться и меня.

Но в чужой монастырь со своим уставом не ходят, потому пришлось терпеть.

Алтынай, кстати, в отличие от меня, спала, как убитая: вот они, плюсы молодого возраста.

– Слушай, а как этот суд будет происходить? – спрашиваю её уже в лагере. – Я должен что‑то знать заранее, должен как‑то готовиться?

– Вообще, существует два варианта, – начинает отвечать она, попутно готовя всё к завтраку на двоих. – Обычно, имеющая претензии семья высказала бы всё прилюдно. Бий опросил бы свидетелей и участников, рассмотрел бы все обстоятельства и доказательства и вынес бы решение. Но это бы годилось, если бы не все сегодняшние обстоятельства.

– И где у нас тут бий? – развожу руками. – Опять же, насколько решение нашего бия устроило бы остальные народы, тех же пашто? Коль скоро ты приняла решение звать и их.

– Ну, если руководствоваться строго условиями тамги, то всё, что происходит в Степи, решается в самой Степи, – задумчиво сводит вместе брови Алтынай.

Подавая лепёшки и мясо с чаем на завтрак.

– Потому, решения нашего бия было бы достаточно, если глядеть только на Закон, – откусывает кусок от своей лепёшки она. – Но тут задета семья хана. Более того, последний наследник мужского пола… Значит, нужен представитель семьи хана, имеющий от этой семьи все полномочия.

– А какие именно могут быть полномочия, например?

– Например, объявить кровную месть, – отвечает Алтынай. – И потребовать наказания всего рода обидчика, вплоть до седьмого колена. Или проследить, чтоб это наказание было исполнено в точности, без исключений.