Не та профессия. Тетрология (СИ) - Афанасьев Семён - Страница 160

Глава 8

Нурислан в Службе состоял достаточно давно. Для обычного человека, возможно, почти четыре десятка лет жизни – и не срок, бывают старики живущие и почти по сотне лет.

Но для такой работы, как у него, два с половиной десятилетия «работы» за плечами под чужими личинами, в чужих городах, с чужими людьми… это много. Это очень много.

Говорили, что на пенсии один год такой службы засчитывается за три у обычных чиновников; оттого пенсии и выходные пособия позволяли жить чуть не во дворцах.

С высоты прожитых лет, Нурислан на сказанное полагался уже не сильно.

Во‑первых, что значит «говорили»? Так, обмолвился один‑единственный человек, связной, лет восемь тому… а верить в услышанное очень хотелось.

Во‑вторых, повидав так много, тягу к жизни утрачиваешь. Видимо, не зря святоши толкуют о своём любимом понятии «харам». Видимо, если грехов за спиной много, жизнь становится не в радость.

Нурислан не один раз представлял, как, выйдя на пенсион (а заслуги уже позволяли – дело было исключительно за личным желанием), он купит тот самый дворец где‑нибудь у моря; женится на молодой и обязательно неиспорченной… гхм.

Вот тут опыт работы давал первый сбой. Жениться на «молодой и неиспорченной» – значит, брать девчонку из хорошей семьи, годов семнадцати от роду. А это, при почти четвертьвековой разнице в возрасте, грозило в семейной жизни неприятностями похлеще домашних скандалов. Причём уже лет эдак через десять. Когда жена только войдёт во вкус… понятно, чего… а самому Нурислану оно уже и сегодня не так интересно, как ещё лет пять тому.

Более логичным вариантом, особенно с высоты циничной профессии, было бы жениться на нестарой ещё вдове, лет двадцати семи. Обязательно с детьми. Желательно из строгих нравами мест, коих в миру правоверных ещё хватает.

Таковая супруга, по здравому размышлению, надёжным тылом будет гораздо с большей вероятностью, чем семнадцатилетняя девственница. Ибо материнская забота о детях от первого брака перевесит и желания молодости, и неутолённые страсти юности.

А в этом месте мысли Нурислана останавливались и в этом направлении дальше не заходили. Если бы он владел понятием «психика», он бы додумался и до его производного – до «защитных реакций психики».

На его беду, таких теоретических подпорок за его спиной не было. Что до женитьбы, то с высоты лет оба варианта были неприемлемыми: жениться на девственнице – не вариант. Он прекрасно понимал, что молодая жена будет его ненавидеть каждый раз, когда… как и в промежутках между этими разами. А на ненависть в своей жизни он и так насмотрелся в других местах; достаточно, чтоб тащить её (ненависть) ещё и в семейную жизнь.

В пылкую же и искреннюю любовь к себе, с учётом всех соображений, да ещё и со стороны семнадцатилетней, он абсолютно обоснованно не верил.

А женитьба на вдове отдавала чем‑то вроде профанации собственных принципов: неужели за все годы беспорочной службы, очень часто ходя по лезвию, Нурислан не заслужил чего‑то «из первых рук»? А не уже бывшую в чьём‑то употреблении вдову? Или даже «бывавшую», пойди проверь уже пользованный кем‑то до тебя товар…

Видимо грехи души для судьбы бесследно не проходят. К сожалению, когда подводишь жизненные итоги на склоне лет (а свои грядущие сорок он воспринимал именно так), при обращениях к Всевышнему ссылки на приказы начальства не помогают.

Грехи за спиной есть? Есть. Смертные? Смертные. В достаточном количестве? Более чем.

Вот и всё. А до первопричин Ему дела нет. Видимо, и правда, в своё время можно было поискать возможность не исполнять некоторые приказы. Либо вообще не идти на эту службу.

За последние без малого четверть века Нурислану приходилось бывать и этническим тюрком, и чистокровным фарси, и наполовину пашто (тут полностью врать было опасно – в каумах за своего не сойдёшь никогда, если только ты и не есть свой). Столько лет за плечами – изрядный срок.

Есть, что вспомнить. Нечего людям рассказать.

Ему периодически приходила в голову мысль: таких, как он, из Столицы рассылали под личинами по провинциям регулярно и массово. Жаль, проверить догадку не получится. Но если она верна, то мечты об обеспеченной пенсии в собственном дворце превращаются в облако пара, которое можно увидеть, но нельзя поймать.

Дворцов на такое множество людей не хватит, даже если доживут не все из молодых рекрутов, а только треть или четверть (в повышенной опасности стези сомневаться не приходилось).

В процессе работы Нурислан часто сталкивался с ситуацией, когда требуемая в работе помощь сразу ему оказывалась. Причём не официально, а такими же, как он, «невидимками». Но это касалось больше центральных провинций, а не этого забытого Всевышним угла, почти что у самого Хинда с его язычниками.

Здесь же, в вотчине многочисленных кланов пашто с их невообразимыми особенностями, на такую помощь рассчитывать не приходилось.

А вырваться из порочного колеса хотелось.

Когда‑то, далеко на северо‑западе, находясь в сопровождении одного из купцов Метрополии, Нурислан видел смешную поделку: колесо на оси, в которое посажен грызун типа суслика. Если рядом громко хлопнуть в ладоши, северный родственник родного суслика бросался бежать изо всех сил, вращая колесо и веселя зрителей.

Понятно, что никуда из этого колеса животное не выпускали, даже кормили в нём же. Но оно так потешно бегало после каждого громкого хлопка…

Почему‑то в размышлениях о своей жизни всё чаще приходил на ум тот смешной зверёк с его колесом.

Бросить всё и сорваться с насиженного места без приказа в этот раз Нурислана заставила именно что необходимость по службе (кстати, и это имя было неродным, просто дисциплинированно вколоченным в собственную голову).

В провинции последнее время и так происходило неладное, но обычные неутыки не требуют экстренных мер. За годы пребывания тут (как и в других местах), Нурислан обзавёлся и изрядным количеством приятелей, и определённым кругом людей, сообщавших новости обо всём вокруг.

Именно эти новости (вернее, их обработанная версия с выводами) и были сутью работы Нурислана. Призванной ответить на один‑единственный вопрос (вернее, отвечать на него ежедневно): столпам власти Султана в провинции что‑то угрожает? Или всё идёт, как задумано в Метрополии?

Поначалу Нурислан обрадовался подселению кочевых родственников Правящего Дома в провинцию: по идее, они должны были стать противовесом пашто и создать внутренний клапан в обществе, для выплёскивания недовольств властью и возникающих противоречий.

В реальности же, всё оказалось иначе. Не смотря на потерю большой части воинов (отправившихся по приказу Султана, куда сказали), новоприбывшие туркан не просто молниеносно адаптировались, а затронули самую что ни на есть профессиональную струну Нурислана.

Совсем недавно в провинции был нарушен один из ключевых столпов власти Метрополии – голод.

Об этом, разумеется, никогда и нигде не говорилось вслух (ибо действие и намерение никак нельзя было счесть богоугодными), но монополия на «кормление страждущих» в голодные годы – это монополия исключительно Столицы.

Так было, так есть, так должно быть и в будущем.

Попутно, регулярно возникающий (в сегодняшней цивилизации) голод – ещё и прекрасный инструмент усмирения непокорных в провинциях. А непокорные эти есть всегда, просто волнения то вспыхивают ярче, то затухают на время. И для этого, кстати, упомянутый голод просто обязан случаться регулярно.