Новый год по новому стилю (СИ) - Горышина Ольга - Страница 49

       — Пожалуйста, не сейчас. Я не готова…

       — Ты никогда не будешь готова! — перебил Вербов зло. Очень зло, напомнив себя пятничного. — Пионерию отменили задолго до того, как ты пошла в школу. Я хочу, чтобы ты собрала вещи для Любы на пару дней. У Ленки только мальчуковское есть на даче. А я не знаю, сколько мы там пробудем. На сколько хватит меня и отца, ну и тебя тоже… Море хорошего настроения я могу обещать только Любе. Тебе придется натужно улыбаться. Во всяком случае моему папочке. Он не самый приятный в общении человек.

        — Гриша, только прошу тебя… Держи себя в руках…

       — Я никогда не обещаю женщинам то, что не в силах выполнить, — усмехнулся Вербов. — Я буду стараться, конечно, а так, как пойдет. Но из драк я всегда выходил победителем.

       — Где ты дрался?

       — Во дворе у деда с горячими южными парнями. Постоянно — значит, каждый день. Но зубы у меня все свои, что странно… Передние выросли у меня довольно рано.

       — Так ты действительно не из Питера?

       — Нет, не из Питера. Местом рождения у меня значится Ленинград. Успел в последний вагон.

       Он успел заодно проехать аж два двора.

       — На лето в Кишинев ездил?

       — Нет, жил там безвылазно восемь лет. После смерти матери отец сдал меня ее отцу на воспитание, чтобы не мешал. Так что я, можно сказать, дед-домовец через букву Д, от слова Дед. Ну, а потом девочка Лена потребовала забрать меня в Питер. Зря, честно говоря… Мне было у деда намного лучше, но девочка Лена решила, что может стать матерью двенадцатилетнему сорванцу, раз рожать своего ей не дают. В итоге из-за меня они чуть было не развелись. В общем-то они на грани развода всякий раз, когда я появляюсь на горизонте. Русские бабы любят бедненьких да сироньких, у них это в крови. Я тебя не пугаю — просто объясняю, почему Антон Сергеевич для меня посторонний дядька. И общего у нас с ним только фамилия и любовь к Ленке. Елена Владимировна действительно хороший человек. Жаль, что не нашла себе достойного мужа. Но любовь, она такая противная штука… Согласна?

       Я кивнула, хотя и не хотела ни с чем соглашаться. Как не хотела и разговоров за спиной у людей, которых в глаза еще не видела.

       — Приехали.

       Он заехал передними колесами на газон, втиснувшись в поломанную секцию решетки, но я промолчала. Машин у подъезда слишком много — удивительно, что вообще нашел место приткнуться.

       — Ты мне обещал! — напомнила я, открыв дверь парадной.

       — Я ничего такого тебе не обещал. Я же сказал, что буду с тобой Морозом. А Гришка Мороз — это кишиневский дворовый мальчишка, у которого все должно быть по чесноку. Лиза, ты не вмешиваешься. Время твоих переговоров закончилось, дай мне теперь все решать. За нас обоих. За всех троих, — справился он тут же.

       Но решать оказалось не с кем. Квартира встретила нас тишиной, то есть включенным телевизором. Я успела щелкнуть замком, пока Александр Юрьевич выходил в коридор.

       — Что-то случилось? — спросил он.

        — Нет…

       У меня не повернулся язык сказать, что я пришла за вещами. Таким ссутулившимся и бледным свекра я никогда не видела. Нет, видела, в день, когда с вещами ушел Кирилл. Я нашла силы только для того, чтобы повернуться к Вербову:

       — Разувайся.

       Снимать нам было нечего: верхняя одежда осталась в машине. Гриша только пиджак для солидности накинул. Завязывать галстук уже не стал. В галстуке плохо драться.

       — Я пришла доделать плов, — произнесла я, давясь подступающими к горлу слезами. — Мы поужинаем вместе.

       Да, я так решила. Я не могла уйти сейчас ни с сумкой, ни без нее.

       Я снова посмотрела на Вербова — он кивнул, понимающе. Мне хотелось в это верить. Главное, чтобы не осуждал.

       — Александр Юрьевич, — крикнула я уже из кухни. — Люба до вечера у Степановых. Я заберу ее и мы сразу поедем, — Мы: я глянула на молчащего у окна Вербова. — На дачу к родителям Григория.

       Язык не повернулся сказать — поедем к Вербову домой.

       Свекр, бывший, просто кивнул. Он, кажется, и не сказал еще ничего за истекшие пятнадцать минут. Я осталась у плиты гипнотизировать казан, будто вода от моего пылающего взгляда могла быстрее закипеть. Вербов тихо подошел ко мне со спины, и я откинулась ему на грудь.

       — Лиза, ты все делаешь правильно, — шепнул он мне на ухо. — Хорошо, что он ушел. И хорошо, что мы пришли. Хочешь, вообще до полуночи останемся или до утра? Как скажешь. Не думай обо мне. Думай только о себе…

       Вместо ответа я сильнее откинула голову и тут же почувствовала на шее легкий поцелуй, расколовший меня пополам. Я не хотела терять эту ночь. Первую и, возможно, единственную ночь, когда мы можем побыть с Гришей действительно одни. И мне больно было делать дедушке Саше еще больнее. Как Кирилл мог уйти? Почему не взял отца с собой? Или это Александр Юрьевич снова выгнал сына? Я не хотела, я не могла спросить его.

       Я прижималась к Грише все сильнее и сильнее, а он больше не целовал, просто держал меня рядом, крепко-крепко, чтобы я чувствовала его поддержку не только на словах. Да какой же ты Мороз, когда с тобой так тепло!

       — Лиза, я могу тебе чем-нибудь помочь? Собрать детские вещи, например… Или просто подержать сумку…

       — Лучше держи меня, — прошептала я, прижимаясь к его плечу горящим в подаренных серьгах ухом.

       — Так мы никуда не придем. Давай уже двигаться вперед. Плов без тебя сварится. А я без тебя сдохну, а ведь мог бы еще жить и жить. Вот так и напишу, — прижался он губами к моей мочке. — В моей смерти прошу винить Лизу Эс.

       Боже, как мило… Он, в отличие от Лии, понял, что мне не хочется слышать даже первой буквы фамилии Кирилла. И запомнил же мою девичью! И обещания, говорит, не забывает… А мне он уже наобещал с три короба — мне и Любаше.

       Я попросила его достать с антресоли рюкзак — старый, советский, болотного цвета, будто из мешковины. Ну не с чемоданом же уходить!

       — У тебя дома есть лишняя сумка? — спросила я извиняющимся тоном.

       — У меня дома только тебя нет. Но я это исправлю, — принял он у меня из рук рюкзак и удержал подле себя меня, чтобы щекотнуть носом мой нос.

       Чего стесняться — свекр из своей комнаты не выйдет.

       Я собрала все, даже зубные щетки. Можно и не возвращаться. Люба до сих пор не привязывалась к одежде. Исключением стал единорог Илоны, а его я вчера выстирала и положила в рюкзак. Потом села — рухнула в собранное кресло.