Новый год по новому стилю (СИ) - Горышина Ольга - Страница 58

       — Люба, уже поздно. Посмотри, как жалобно и сонно глядит на нас Лева… Иди к нему. Он без тебя не уснет…

       А без меня не уснет Гриша. Если он не превратился в ГАВа, у которого еще придется просить прощения. Но я попрошу — я была не права. Нам всем троим тяжело, больно и страшно начинать жить вместе. А мы начали? Или это все еще новогодний сон? Сколько не были б волшебны такие сны, наступает момент пробуждения в реальность.

       — Спи, — я поцеловала прохладный дочкин лобик.

       Усни, моя радость. Пожалуйста, усни. Мне очень нужно пойти к волшебнику, которого ты сама решила назвать папой.

       — Мама, не уходи…

       И теперь, глядя на прижавшегося к игрушке ребенка, я нарушаю данное ей слово и ухожу…

       — Она никогда не спала в комнате одна, — говорю Грише уже в коридоре.

       — Я тоже, — почти не разжал он губ. — Но быстро привык. К плохому тоже привыкаешь. Но ведь для Любы это хорошо — своя собственная территория. Разве нет?

       — Ей страшно…

       — А тебе?

       Я молчала, но не опускала головы, будто Гриша держал меня за подбородок. Но нет, его руки спрятались в карманы, оттопырили их, делая хозяина похожим на индюка. Обиженного. Все еще обиженного. А он столько всего сделал для нас с Любой — по стрелке секундомера горы свернул. Молчи, глупый внутренний голос! Тут не в наличии денег дело, а в желании потратить их именно на нас. Потратить с умом и любовью. С любовью… Но как это возможно? Так быстро полюбить. Любовь с первого взгляда — удел неопытных сердец, а наши покрылись коркой. Ударишь по ней, а внутри — пустота.

       — Хочешь выпить?

       Вот так… Думает, по трезвому я не вынесу всего этого.

       — Не хочу, — отвечаю почти что одними губами.

       — Хочешь, — шепчет он в ответ и наконец отпускает подкладку кармана и берет меня за руку.

       На нем домашние штаны и футболка — успел переодеться. Таким я его еще не видела. Ну вот, увидела — и что? Он не сделался ни на йоту проще и домашнее: он остался все той же сладкой загадкой, пусть и в мятых штанах. А я все в той же юбке. Или почти уже без нее — слишком задралась во время моего коверного забытья и я слишком спешила выйти к Грише, чтобы ее одергивать. И сейчас он держит мои сжатые пальцы почти что на уровне моих дрожащих голых коленок. Ну почему у меня лестница уходит из-под ног рядом с ним? Да потому что он лишает меня опоры, прижимает к груди и спускается в гостиную медленно, как победитель — а я покорной пленницей прижимаюсь носом к его плечу, пытаясь понять, каким порошком постирана футболка… Потрясающий аромат свежести и весны… в середине зимы.

       Отстраняюсь от него лишь тогда, когда его рука задерживается на том кусочке материи, который уже бесполезно одергивать. Под босыми ногами мягкие ворсинки ковра. На столике — две пузатеньких коньячных рюмки — неужели действительно коньяк? Неромантично как-то пить коньяк при свечах — вернее одной, в стеклянной банке — это ее ароматом пропахло все вокруг, даже Гриша.

       — Я не хочу пить ничего крепкого.

       — Это рябина на коньяке, никакой крепости. Зато вкусно.

       Гриша поднял оба бокала и коснулся стеклом моего носа — чуть вздернутого, чтобы он хоть в мечтах оказался выше задранного Гришей.

       — А аромат-то какой… — продолжает шептать мой змей-искуситель, трогая губами противоположную стенку рюмки, и наши носы почти встречаются над коньячным морем. — Твой аромат, — он сузил глаза почти до кошачьих. — Я могу не пить, а ты пей… Чтобы не думать о всяких глупостях…

       Его шепот напрягал. А еще больше — дрожь, охватившая все тело, от макушки до поджатых пальцев босых ног.

       — Я думаю о Любе, — выдала я жестко, безжалостно разрушая волшебство момента.

       Но Гриша поймал осколки волшебного шара и вернул нас в него одной фразой:

       — Сказал же про глупости. Люба спит в обнимку со львом и видит прекрасные сны… Предлагаю тебе сделать то же самое… Твой Лев даже побрился…

       И вжал рюмку прямо мне в губы, но я вывернулась, и Гриша с шумом опустил оба бокала на стеклянный столик, а потом источником шума сделал меня: я едва не вскрикнула, когда Гриша оторвал мои ноги от ковра.

       — И все равно у тебя будет кружиться голова!

       Один, второй, третий круг я еще считала, а потом бросила… И Гриша бросил меня на диван — наверное, промахнулся ковром: на полу для двоих больше места…

       — Гриша… Не надо… Не здесь… Не так…

       Я как могла уворачивалась от его губ и рук, но все равно лишилась всех нижних элементов одежды — к счастью, через ноги, и юбка не превратилась в шарфик, хотя могла…

       — Гриша, ребенок…

       И сам Гриша — ребенок, большой. Как и его ухо — я держала мочку между пальцев и оттягивала, оттягивала в сторону в надежде, что он наконец меня услышит. Но он слышал не слова, а междометия, которые против воли вылетали из моей груди ответом на прикосновения его горячих рук к моему раскаленному телу.

       — Да выпей ты уже для спокойствия…

       Гриша даже потянулся к столику, но я удержала его руку у своей груди, на которой все еще болтался расстегнутый лифчик, на сей раз с вкраплениями кружев.

        — Лиза, она спит, а я не усну… Я диким зверем бродил внизу в надежде, что ты вот-вот спустишься…

       Мои руки оставались поверх его футболки, и я даже впечатала пальцами ткань ему в плечи, будто желала, чтобы она срослась с кожей и та своим жаром не опалила мою.

       — Гриша, Люба чутко спит…

       — Здесь два этажа…

       — Здесь эхо…

       — А ты не кричи, я не глухой…

       — Здесь светло…

       Он дунул на свечи — они оказались единственным источником света. Но я видела Гришу и в темноте: глаза горят автомобильными фарами, дальним светом…

       — Гриша…

       Я вывернулась и ткнулась губами ему в плечо. Или даже зубами, но, к счастью, не прикусила футболку.

       — Лиза, ты не хочешь? — голос был хриплый и тихий. Да и зачем орать, когда он трогает губами мое ухо. — Так и скажи прямо…

       — Не здесь… — только и сумела произнести я, пока мои губы еще оставались на свободе.

       Наверное, у Гриши не было ответа, и он поцелуями пытался изменить мое «не-здесь» на «здесь», но лифчик и кофта как играли роль ожерелья и шарфика, так и продолжали болтаться у меня на шее, которую под ласками я вытянула уже в лебединую.