Пляжное чтение - Генри Эмили - Страница 18

Что же там было? Я не читала ни одного из них, ни «Рошамбо»[24], ни «Откровений», но прочла достаточно рецензий, чтобы удовлетворить свое любопытство.

Люди принимают неправильные решения по вполне понятным и даже правильным причинам. Но часто люди принимают правильные решения по совершенно неправильным причинам. И при этом получают то, что хотели, даже если это в конечном счете и уничтожает их.

Какие-то замкнутые семьи, в которых царят извращения.

Ну, у меня-то в этой сфере никакого опыта не было вообще! Боль пронзила меня насквозь. Это было похоже на первые несколько секунд ожога, когда вы не можете сказать, жар это или холод, но знаете, что в любом случае без повреждений не обойдется.

Воспоминание о моей ссоре с мамой после похорон отца поднялось, как приливная волна.

Жак уехал в аэропорт в ту же секунду, как закончилась траурная служба, чтобы поскорее вернуться на работу, и потому полностью пропустил разборки с Соней. А как только Соня сбежала, мы с мамой тоже не задержались там долго.

Мы ругались всю дорогу до дома. Нет, вернее, я ругалась. Многие годы я испытывала чувства, которые сейчас предпочла бы не испытывать. Годы предательства вынудили уйти эти чувства.

– Как ты могла скрыть это от меня? – кричала я, сидя за рулем машины.

– Она не должна была приходить сюда! – говорила мама, закрыв лицо руками. – Я не могу говорить об этом, – всхлипывала она, качая головой. – Я не могу!

С тех пор на все мои слова она мне так и отвечала. «Я не могу говорить об этом. Я не могу говорить о нем в таком тоне. Я не собираюсь говорить об этом. Я не могу».

Я должна была понять. Мне следовало бы больше заботиться о том, что чувствует мама.

Это должно было стать тем моментом, когда я повзрослела. Я крепко обнимала ее, обещая, что все будет хорошо, и принимая ее боль. Вот что взрослые дочери делают для своих матерей. Но там, в церкви, я разорвалась пополам, и все выплеснулось из меня на всеобщее обозрение.

Сотни ночей я предпочитала не плакать. Тысячи мгновений я волновалась из-за внутреннего беспокойства. А вдруг я сделаю только хуже для своих родителей? Я понимала, что мне нужно быть сильной и нужно быть счастливой, чтобы не огорчать их.

Все эти годы, когда я боялась, что моя мать умрет, я прятала с глаз долой каждую уродливую вещь в доме, чтобы превратить свою жизнь в блестящую витрину для нее.

Я заставляла своих родителей смеяться. Заставляла их гордиться мной. Приносила домой хорошие оценки, боролась изо всех сил, чтобы не отстать от Гаса Эверетта. Мы допоздна читали с папой, а затем мне предстоял ранний подъем, чтобы притвориться, что мне нравится йога с мамой. Я рассказывала им о своей жизни, бесконечно расспрашивала об их жизни, чтобы никогда не жалеть о том, что зря тратила время. И еще скрывала сложные чувства, которые приходили ко мне с попытками запомнить и «отложить на потом» кого-то, кого ты любил, но не мог сейчас ответить взаимностью.

Первая любовь пришла ко мне в двадцать два года в образе мальчика по имени Жак, который был самым любимым во дворе и самым интересным человеком из всех моих прежних знакомых. Я старалась как можно чаще демонстрировать родителям наше счастье. Даже отказалась от аспирантуры, чтобы быть ближе к родителям, но доказала, что на самом деле ничего не упустила, опубликовав первую книгу в двадцать пять лет.

«Смотрите! Все в порядке! Смотрите! У меня есть все самое лучшее, чего ты хотела бы для меня!» Я всячески старалась показать, что меня нисколько не задевает болезнь мамы. Еще одна вариация на тему «И жили они долго и счастливо».

Я делала все возможное, чтобы доказать, что со мной все в порядке, что я не волнуюсь. Делала для этой неписанной истории своей жизни все что могла. Верила, что втроем мы несокрушимы.

Но по дороге домой с похорон я больше не хотела быть в таком «порядке». Мне захотелось снова быть ребенком. Мне как никогда раньше хотелось плакать, хлопать дверьми, кричать: «Я ненавижу тебя! Ты разрушил мою жизнь!»

Мне хотелось, чтобы мама прокралась в мою комнату и поцеловала меня в лоб, прошептав: «Я понимаю, как ты напугана». Но вместо этого она вытерла слезы, глубоко вздохнула и повторила:

– Я не собираюсь об этом говорить.

– Отлично, – сказала я, побежденная и сломленная. – Мы не будем об этом говорить.

После моего возвращения в Нью-Йорк все изменилось. Мамины звонки стали редкими, но когда они случались, они обрушивались на меня как торнадо. Она перебирала в своем рассказе каждую деталь своей недели, а потом спрашивала, как дела у меня. Если я колебалась слишком долго, она впадала в панику и извинялась за какие-то моменты, которые уже стерлись из моей памяти.

Она провела годы, готовясь к собственной смерти, и у нее не было времени подготовиться к другому удару. Отец ушел от нас, и на его похороны пришла страшная правда, которая разорвала пополам все наши прекрасные воспоминания. Ей было очень больно, и я знала это.

Мне тоже было больно, так больно, что на этот раз я не могла ни смеяться, ни танцевать. И даже не могла написать счастливый конец своей собственной неизданной истории.

Сейчас у меня не было желания сидеть перед своим ноутбуком в этом доме, полном тайн, в попытках изгнать память об отце из моего сердца. Но похоже, я нашла единственную идею, которую могла осуществить. Потому что начала печатать:

Впервые она встретила любовь всей жизни своего отца на его похоронах.

* * *

Мой роман с книжками – любовными романами – начался в приемной маминой рентгенологической клиники. Маме не нравилось, что я хожу в кабинеты с ней, она настаивала, что это заставляет ее чувствовать себя дряхлой. Поэтому я сидела с потрепанной книжкой в мягкой обложке, которую брала тут же с полки, пытаясь отвлечься от зловещего тиканья часов, висевших над окошком регистратуры.

Я думала, что буду пялиться на одну страницу в течение двадцати минут, пойманная в хомячье колесо тревоги. Но вместо этого прочитала почти сто пятьдесят страниц, а затем случайно сунула книгу в сумочку, когда пришло время идти домой.

Это была первая волна облегчения, испытанная мной в то непростое время, и с тех пор я читала все любовные романы, которые только могла достать. А потом, не имея никаких планов, я начала сама писать такой роман, и это чувство влюбленности по уши в историю и ее героев, которые вышли из-под моего пера, не было похоже ни на что другое.

Мамин первый диагноз научил меня тому, что любовь – это спасательная веревка, брошенная с борта. А второй ее диагноз убедил меня в том, что любовь – это спасательный жилет, особенно когда ты тонешь.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.