Пляжное чтение - Генри Эмили - Страница 4

Испытание судьбы и счастливое избавление. Новое бедствие и снова счастливый конец. Химиотерапия с положительным исходом. А потом в самый разгар этого счастливого финала маминой болезни мой отец просто исчез.

Я помню, как стояла под сводами храма Епископальной церкви, которую посещали мои отец и мать, среди множества одетых в черное людей, шепчущих бесполезные слова. Я чувствовала себя так, словно ходила во сне, и едва ли была в состоянии вспомнить сборы, поездку в аэропорт и сам полет. Я в миллионный раз за последние три дня напоминала себе, что отца больше нет.

Мама проскользнула в ванную, и я осталась одна, когда увидела ту единственную женщину, которую не смогла узнать. Она была одета в серое платье и кожаные сандалии, а на плечах у нее была вязаная шаль, белые волосы развевались на ветру. Она смотрела прямо на меня.

Через мгновение она рванулась ко мне, и по какой-то причине мой желудок чуть не вывернулся наружу. Как будто мое тело знало, что в этот миг все должно измениться. Присутствие этой незнакомки на папиных похоронах должно было столь же сильно изменить мою жизнь, как и его смерть.

Она нерешительно улыбнулась и остановилась передо мной. От нее пахло ванилью и цитрусовыми.

– Здравствуй, Январия.

Ее голос был хриплым, а пальцы беспокойно перебирали бахрому шали.

– Я так много слышала о тебе.

За ее спиной беззвучно распахнулась дверь ванной и оттуда вышла мама. Она резко остановилась, застыв с незнакомым для меня выражением лица. «Что это, ужас? Мама узнала ее?»

Может быть, она не хотела, чтобы я с ней разговаривала? Что это значит?

– Я старый друг твоего отца, – сказала женщина. – Он очень много значил для меня. Я знала его почти всю свою жизнь. Довольно долго мы были неразлучны, и… он так много рассказывал о тебе.

Она попыталась засмеяться, но получилось жалкое подобие легкого смеха.

– Прости, – сказала она хрипло. – Я обещала, что не буду плакать, но…

Я чувствовала себя так, словно меня выкинули из окна и падение все не заканчивалось.

Старый друг. Вот что она сказала. Не любовница. Но я-то догадалась, судя по тому, как она плакала – полная копия маминых слез во время похорон. Я поняла это и по выражению ее лица. Точно такую же маску я видела на своем собственном лице сегодня утром, когда накладывала консилер под глаза. Да, смерть отца непоправимо сломила и ее.

Она выудила конверт из своего кармана. На конверте было нацарапано мое имя, а сверху лежал ключ. С ключа свисала табличка с адресом, написанным тем же аккуратным почерком, что и подпись на конверте. Почерк папы.

– Он хотел, чтобы это было у тебя, – сказала она. – Это твое.

Она сунула конверт мне прямо в ладонь, замерев на секунду.

– Это прекрасный дом, прямо на озере Мичиган, – выпалила она. – Тебе понравится. Он всегда говорил, что когда-нибудь этот дом станет твоим. А письмо это на твой день рождения. Ты можешь открыть его в день рождения или… когда захочешь.

Ха, мой день рождения! Мой день рождения будет только через семь месяцев, и на нем папы уже не будет. Мой отец ушел насовсем.

Мама позади женщины вдруг обрела способность двигаться и шагнула к нам с убийственным выражением лица.

– Соня, – прошипела она.

А потом я узнала и все остальное. Оказалось, это только я была в неведении, мама вовсе нет.

Я закрыла вордовский документ, как будто щелчок по маленькому крестику в углу мог отключить и мои воспоминания. Чтобы отвлечься, я пролистала свой почтовый ящик до последнего письма от моего литературного агента Ани.

Письмо пришло два дня назад, еще до моего отъезда из Нью-Йорка, и я все еще находила самые нелепые причины отложить его чтение: упаковывала вещи, относила их в хранилище, была в дороге. Все это время я старалась пить как можно больше воды. Голодная, я размышляла о том, что словами вроде «пишу» изобилуют все самые устрашающие цитаты.

В издательском мире у Ани была репутация крутого бульдога, но в писательской среде она была кем-то вроде мисс Ханни, милой учительницы из «Матильды»[5], но не в чистом виде, а в сочетании с сексуальной ведьмой. Тебе всегда отчаянно хочется угодить ей – не только потому, что у тебя есть чувство, что тебя еще никто так не любил и тобой так не восхищался, но и потому, что ты подозреваешь, что она может натравить на тебя стаю голодных питонов, если только захочет.

Я допила свой третий джин с тоником за этот вечер, открыла письмо и наконец прочитала его:

Привет, моя чудесная золотая рыбка, мой ангельский художник и пчелка, приносящая деньги!

Я знаю, что с твоей стороны было бы безумно что-либо обещать, но редакция «Сэнди» снова написала мне. Они очень хотят знать, как продвигается рукопись, будет ли она готова к концу лета. Как всегда, я готова взять телефон (можешь писать и звонить), чтобы помочь тебе разрешить сложные моменты сюжета и найти больше красивых слов, которые порадуют читателей. Пять книг за пять лет – это трудная задача для любого человека (даже для человека с таким потрясающим талантом, как у тебя), но я действительно считаю, что мы достигли критической отметки и теперь уже сможем произвести на свет очередной роман.

Твоя Аня

Произвести роман. Я подозревала, что к концу лета мне будет легче родить полностью сформировавшегося ребенка, чем написать и продать новую книгу.

Я решила, что если сейчас лягу спать, то смогу завтра вскочить пораньше и написать несколько тысяч знаков, однако замешкалась перед двойной кроватью в спальне на первом этаже. Не было никакой возможности узнать, в каких постелях спали папа и та женщина.

Весь этот дом был какой-то комнатой смеха, какое-то сочетание греха прелюбодеяния и старости. Но даже это не рассмешило меня. Я потеряла способность находить что-либо смешное в прошлом году, который провела за написанием романтических комедий. Одна из таких комедий закончилась тем, что водитель автобуса заснул, из-за чего вся труппа упала со скалы.

Безумно интересно!

Я попыталась представить, как Аня читала бы мои черновики, если бы я послала их ей. Поверь, я бы и твой список покупок читала, умирая от смеха! Но это не книга для «Сэнди Лоу». Чуть-чуть меньше обреченности и побольше восторженных вздохов, моя сладкая ласточка!

Так просто здесь не уснуть. Я налила себе еще джина с тоником и закрыла ноутбук. В доме было жарко и душно, так что я разделась до нижнего белья, затем обошла первый этаж, открывая окна, а уж потом осушила стакан и плюхнулась на диван.

Диван оказался даже более удобным, чем можно было подумать. Черт бы побрал эту женщину с ее прекрасными эклектичными вкусами. Кроме того, я поняла, что для человека с больной спиной этот диван попросту слишком низкий, а это означало, что здесь едва ли занимались сексом.

Хотя у папы спина болела не всегда. Когда я была ребенком, он почти каждый уик-энд, когда был дома, брал меня с собой в лодку. Судя по тому, что я видела, катание на лодке на 90 процентов состояло из бесконечных наклонов и на 10 процентов из созерцания солнца с широко раскинутыми руками, когда ветер свежо продувает куртку. Боль в моей груди нарастала с удвоенной силой.

Эти ранние прогулки на искусственном озере в тридцати минутах езды от нашего дома всегда были только для нас двоих. Обычно папа брал меня с собой на следующее утро после того, как возвращался из поездки. Иногда я даже не знала, что он уже дома. Я просто просыпалась в своей все еще темной комнате от того, что папа щекотал мне нос, шепотом напевая песню Дина Мартина, в честь которой он назвал меня: «Это июнь в январе, потому что я влюблен»[6]. Я просыпалась с бьющимся сердцем, зная, что это означает целый день прогулки на лодке вдвоем.

Теперь же я задавалась вопросом, не были ли все эти драгоценные холодные утра «поездками вины» – откупом передо мной и временем для него, чтобы приспособиться к жизни с мамой, после выходных с этой женщиной.