Вернуть мужа. Стратегия и Тактика (СИ) - Володина Жанна - Страница 131

- Что делать нам? - развернувшись от окна и хватая Риту за плечи, спрашиваю я. - Чем тебе помочь? Не может же так продолжаться вечно? Машка напугана. Думает, что ты так против ее жениха протестуешь.

- Я не знаю... - Рита бессильно опускает руки. - Конечно, надо собраться. Надо. Я соберусь. И что-то решу. Спасибо, Варя.

Я иду в папин кабинет, раздавленная виной. Рита сказала "спасибо" мне. Мне, сломавшей ей жизнь своим упрямым любопытством... Папа был прав. Я узнала - и кому теперь легче? А Наталья Сергеевна, которую так отчаянно защищает Максим? Я остро начинаю ощущать его беспокойство за мать и впервые в жизни соглашаюсь со сторонниками теории "незнания". И пусть этих самых сторонников называют склонными к самообману, блаженной умственной немочи, правы и Михаил Аронович, и баба Лиза, и Максим: знание - это ответственность.

Через верандное окно вижу во дворе Мышильду, бегающую вокруг Ермака и что-то ему говорящую, похоже даже поющую. Кирилл слушает ее рассеянно, внимательно всматриваясь в окна дачи. Вот ведь!

Бегающая, счастливо ничего не знающая Мышильда напоминает мне милое стихотворение современного поэта, найденное на просторах Интернета. Оно длинное, ироничное и очень точное. Я хорошо помню его начало:

Меньше знаешь, крепче спишь

И, закрывши глазки,

Лишь в две дырочки сопишь ,

Видишь сны, как сказки .

На здоровье крепкий сон

Правильно влияет.

И собою нервы он,

Точно укрепляет.

Потому, не нужно знать,

То, что знать не нужно,

Чтобы ночью крепко спать

Счастливо и дружно.

И не стоит нос совать…

Никуда не стоит!

И не нужно нарушать

Личного покоя.

Помни, главное покой.

Он всего превыше.

Вдруг случиться что с тобой

И поедет крыша?

Или сердце защемит?

Всякое бывает.

Помни, очень крепко спит,

Тот, кто меньше знает.  

Отец ждет меня в кабинете. Вместо ожидаемого мною "Ну, добилась своего? Рада?", он спрашивает:

- Как у тебя дела, Варя? Как Максим? Когда нас вдвоем навестите? Мы скучаем.

- Скоро! - обещаю я. - Обязательно. Сейчас у Максима дел много. Разгребет - и сразу приедем. Праздник закатим!

- Дел много, - устало говорит отец. - Я тоже так всегда думал. Дела прежде всего. И что? Жизнь прошла, а дела все я всё равно не переделал... У этих дел ужасная особенность - они накапливаются и не кончаются. А жизнь... кончается.

- Пап, - сиплю я, старательно пытаясь не расплакаться. - Ну что ты говоришь? Тебе всего пятьдесят пять лет! Если не столько же, так лет тридцать-сорок еще пожить обязан. Внуки там... и всё такое...

- Дождешься от вас внуков, - отец открывает ящик своего могучего стола. - Всё делами своими заняты... Может, Машка хоть с этим великаном чего придумают...

- Может, - соглашаюсь я, запланировав убийство Ермака. Вопрос: где спрятать такое большое и точно тяжелое тело?

- Варя, - отец протягивает мне старую ученическую тетрадь. - Я думаю, тебе это надо прочесть. Мама была бы против, но надо ее не послушаться.

Я сажусь за папин стол, а он выходит из кабинета, обрадованный, услышав бодрый голос Риты, зовущий Машку и Ермака пить чай.

На пожелтевших от времени страницах большое письмо. Быстро пробежав глазами первые строчки, я понимаю, что это письмо бабы Лизы моему отцу, своему сыну.

Маленькие аккуратные буковки складываются в слова, за которые мне теперь тоже придется нести ответственность.

Сынок! Я считала себя вправе скрывать от тебя часть своей жизни. Я была неправа. Прости меня, Миша! Многие вещи понимаешь только спустя время. Ты меня уже несколько раз спрашивал о своем отце. И ты никогда не получал ответа на свой вопрос.

Я прошу у тебя прощения, дорогой мой! Ты вступаешь в возраст, который вернет тебя к этому вопросу. И я хочу дать тебе этот ответ. Тебе не станет легче. Станет гораздо тяжелее. Но, надеюсь, убережет тебя от ненужных поисков и ошибочных решений.

Причиной нашего расставания стала болезненная, сумасшедшая ревность твоего отца. Алексей с трудом справлялся с ней в юности и не справился в молодости, когда уже родилась и наша семья, и ты, наш единственный сын. Это практически невозможно - жить в атмосфере постоянных подозрений и чудовищных обвинений. Но я научилась. Правда, научилась. Только ревнивцу не нужен повод: факт измены или мысли о ней. И Алексею это тоже было не нужно. Он жил в мире своих собственных представлений обо мне и моих желаниях. Ради тебя я готова была тоже жить в этом больном, искаженном мире. Мне так казалось. Прости, но я не смогла.

Я отдаю себе отчет в том, что напишу сейчас. Мне очень хочется скрыть это от тебя, и я, скорее всего, так и не отдам тебе это письмо. Но сейчас мне легче: я готова признаться.

Алексей смог продержаться около двух лет. Два года от первого случая до второго. И даже твоя жизнь без отца с матерью-одиночкой не стоит моего для него прощения.

Первый раз он ударил меня в день нашей свадьбы. Свадьба была скромной, на ней было мало гостей. Так мы решили вместе. Вечером к нам пришли мои подружки и мой друг и сосед, твой добрый дядя Миша, Михаил Паперный. Не знаю, что надумал себе Алексей, но, когда мы остались одни, он ударил меня. Сильно, с размахом, по лицу. И ушел. На сутки. Все это время я лежала на кровати и смотрела в потолок, вспоминая самое лучшее в истории нашей любви. Запрещая себе думать об Алексее плохо.

Я знаю, всегда знала, что Миша любит меня. К сожалению, я недостойна такой великой и вечной любви... Господи, пусть и Миша меня простит! Конечно, Алексей все понимал. А Мишино горе нельзя было не увидеть, не почувствовать... Я так боялась потерять друга, что потеряла мужа.

Алексей пришел через сутки. Еще почти сутки он простоял у моей кровати на коленях. И я простила. Прости меня, сынок, что я его простила...

Твой отец продержался больше года. Девять месяцев моей беременности и годик твоей маленькой жизни. Второй раз он ударил меня, когда на моих руках был ты. Причиной стал подарок от Михаила Паперного, всего лишь детская книжка для тебя, мой малыш.