Вернуть мужа. Стратегия и Тактика (СИ) - Володина Жанна - Страница 46

Самым ценным был дореволюционный альбом, принадлежавший когда-то еще родителям моего прадеда Василия Дымова. Темно-коричневая, потемневшая от времени кожа. Позолоченная накладка в виде трубящего в небесах ангела. В этом фотоальбоме было совсем мало фотографий. Бабушка говорила, что большая часть фотографий пропала во время гражданской войны.

Из тех, что остались, мне особенно нравилась одна. Кабинет-портрет прапрабабушки Варвары. Меня назвали в ее честь. На маленьком диване сидит, наклонившись к диванному валику, молодая женщина. Она левым локтем опирается на валик, в правой руке держит огромный букет, составленный из самых разных крупных цветов. Кудрявые волосы до плеч уложены волнами. На шее кулон на длинной цепочке. Фотография черно-белая, конечно, и мне всегда было интересно, какого цвета прабабушкино платье и ботиночки. Баба Лиза этого не знала, и я придумывала сама. Оно в моих фантазиях было то темно-зеленое, то насыщенно-синее.

На одном развороте с фотографией Варвары визит-портрет ее сына Васи, моего прадеда Василия, отца бабы Лизы. На маленьком креслице сидит трогательно пухленький малыш лет трех. Он в матросском костюме и плотных чулочках. Когда я была совсем маленькой, я особенно умилялась, разглядывая его крохотные ботиночки.

- Бабушка, - спрашивала я с надеждой. - А где сейчас эти ботиночки? Можно мне взять их для своей куклы?

Бабушка мягко смеялась и сожалела, что ничем не может мне помочь.

Вторым по значимости для меня и первым для бабушки был красный бархатный альбом с металлической накладкой Медный всадник. Здесь были фотографии самой бабы Лизы, ее сестры, их родителей, моего отца и семьи Паперных.

- Ба, а почему твоих юношеских фото так много? Потому что твой муж был фотографом? - в раннем детстве спрашивала я.

Бабушка грустно улыбалась и, подтверждая, кивала головой. Семейная легенда о моем дедушке, отце папы, была весьма короткой и скупой. Познакомились Лиза и Алексей еще в юности.

Михаил Аронович как-то рассказывал нам с Вовкой, что до революции обучение мальчиков и девочек было раздельным. С 1918 года Советская власть школы объединила, признав предыдущее разделение дискриминационным. Когда будущая баба Лиза в восемь лет пошла в школу, это было в 1947 году, школы страны три года как снова стали раздельными. Знаменательное знакомство произошло в 1954 году. Школы снова объединили, и они встретились. Отличница Елизавета Дымова, редактор школьной газеты "Пламя", и увлеченный фотографированием Алексей Градов, избранный комитетом комсомола школьным фотографом. Дружили, готовили вместе выпуски газет. После школы вместе поступили в институт на филологический факультет, планируя счастливое совместное будущее.

Что произошло потом? Почему мой папа в детстве сначала был Градовым, а потом стал Дымовым? Этого не знал даже мой отец. Бабушка попросила меня, когда я впервые задала ей этот вопрос, принять ее нежелание об этом говорить. И я приняла. Вопрос об Алексее Градове в нашем доме никогда не поднимался, фотографий его в наших альбомах не было.

Третий альбом был мною найден во время поиска первого: я очень хотела показать Мышильде ботиночки прадеда Василия. Мне было лет пятнадцать, а сестра уже ходила в школу. В альбоме были фотографии папы с молодой бабой Лизой, со мной, с Машкой, с Ритой. Их тоже было немного, но, в отличие от первого альбома, потерявшего свое содержимое в эпохальные периоды для семьи и страны, это малое количество было уже приметой времени. Изображения стали хранить на электронных носителях, и альбом постепенно перестал пополняться. Перелистывая страницы и улыбаясь себе, грудной, годовалой, первокласснице, я обнаружила еще одно фото. Оно краешком высовывалось из-за другого, того, на котором я с бабушкой на крыльце моей французской школы.

Лето. Берег реки. Стройная блондинка в полосатом сарафане, босая, держит в руках босоножки. Подол платья мокрый. Она его выжимает, смеется и влюбленными глазами смотрит на моего отца, тоже босого и протягивающего к ней руки. Изображение чуть смазанное, словно кто-то делал снимок набегу. Мама.

Тогда у нас с бабушкой состоялся долгий разговор. О маме. Я помнила ее, хотя последний раз отчетливо и осознанно видела в пять лет. Помнила черты ее лица, запах, ассоциирующийся с запахом какао и теплого молока. Мое детство было заполнено бабушкой и папой, в семь лет появилась Рита с новорожденной Машкой, ставшей года через три-четыре Мышильдой. Помню, как папа сказал мне, что мама ушла и что так надо. Я не поняла, кому надо. Мне? Ему? Поскольку выражение глаз папы было каким-то растерянным и печальным, я решила, что надо ей. Рите.

Рита была мягкая, добрая, умная. Я не смогла полюбить ее, но и ненавидеть тоже не получалось. Только я собиралась во время своих споров с ней гордо выкрикнуть что-нибудь вроде "Ты мне не мать!", как вставал ком в горле. Да. Не мать, но ее искреннее отношение к папе, ненавязчивое и доброе ко мне и, наконец, ее сумасшедшая любовь к Мышильде вставали стеной на ее защиту. И я ничего не выкрикивала.

И вот мы сидим с бабушкой в ее гостиной, листаем по очереди три альбома и негромко разговариваем. Обо всем. О ее родителях, моем папе, обо мне и Мышильде, о Михаиле Ароновиче и его семье, о Максиме. Две запретные темы: ее муж и моя мать. Их никто не запрещал четко и напрямую, но на эти темы в доме Дымовых не говорят. Первую закрыла бабушка, вторую мой отец.

Дойдя до фотографии моих молодых родителей на берегу реки, бабушка, погладив лицо папы, вдруг обращается ко мне со словами:

- Варюша! Я знаю, тебе долгие годы было больно и непонятно, но папа с Ритой перед тобой ни в чем не виноваты.

Я сначала потеряла дар речи от ее слов, а потом спросила дрогнувшим голосом:

- А кто виноват? Мама?

- Я не в праве судить. Придет время, и папа сам тебе все расскажет.

- А когда придет это время? Бабушка, мне двадцать восемь лет, и я замужняя женщина. Если она ушла к другому и бросила папу и меня, то почему я должна ждать своего пятидесятилетия, чтобы об этом узнать? Если не к другому, а просто ушла, то в чем секрет Полишинеля? Что держит вас всех от разговора со мной больше двадцати лет?

Баба Лиза, поморщившись, с болью смотрит на меня:

- Это право папы - рассказать тебе то, что он посчитает нужным. Это большая ответственность - посвятить еще и тебя.

- Посвятить? - я вообще перестаю что-либо понимать. - Это такая страшная тайна? Моя мать - серийный убийца, казнокрад, агент внешней разведки?

Бабушка пожимает плечами и прикладывает к вискам ладони:

- Что-то голова болит. Поужинай без меня. Пойду прилягу.

Я вместо ужина выпила зеленый чай с медом и лимоном и улеглась читать. Чтение мое прервал звонок Максима. После разговора с ним я долго стояла под душем и все думала, что такое ужасное может быть связано с моей матерью, что отец столько лет молчит. Не придумав ничего лучшего, чем агент под прикрытием или скрываемое преступление, я решила, что их всех оправдать может только это.

Ночь я спала плохо. Мне снилась мама, встречающаяся со мной в кафе "Elefant", тайная и опасная встреча, как у Штирлица с женой. В этом сне появился восемь лет назад уехавший Вовка, принесший от нее письмо, в котором она просила у меня прощения и за себя, и за папу. Потом на край моей кровати мягко присела прапрабабушка Варвара. В руках у нее тот самый огромный букет.

- Ну что, тезка? Как мои потомки, не обижают тебя? Лиза, Миша?

И только я хотела спросить Варвару о маме (им там, на небе, все обо всех известно, наверное), как вместо нее на кровать присела баба Лиза.

- Ты смысл моей жизни, Варя, - ласково сказала она и пригладила мои кудри. - Благодаря твоему появлению я была в этой жизни счастлива. Девочка моя, трудно принять и даже понять некоторые вещи. Но жизнь сложнее и глубже наших представлений о ней. Таким, как ты, добрым, открытым, доверчивым, жить непросто, зато свободно. Прости меня, я тебе слишком тоненькую шкурку нарастила. Береги ее и себя.