Начинаем жить - Кожевникова Марианна Юрьевна - Страница 11

Гелю Андрюшкина компания не порадовала, она на него все еще злилась. География географией, а степь степью. Светлашино сочувствие втравило ее в дурацкую историю. Кашу заварили они, а расхлебывать будет Геля! Она-то всего-навсего пошутила. А пыль глотать придется всерьез!

Геля убыстряла и убыстряла шаг по сумасшедшей московской привычке. Андрей не отставал.

В привычном московском темпе они мигом миновали поселок, а в степи шаг невольно замедлили. Что, кажется, хорошего в степи? А вот, поди ж ты! Степь была хороша. К удивлению Гели, пыли никакой не было. Только ветерок. Он дул, и серебристые травы послушно клонились. А над серебристыми волнами дышало небо. Просторное. Беспредельное. Они шагали среди серебристой травы прямо в бесцветное небо. И внезапно остановились, оказавшись на обрыве, — внизу с небом сливалось море. Такое же бескрайнее, такое же белесое, как небо, выжженное зноем.

При виде моря унылость Гели как рукой сняло. Не разбирая дороги, она заторопилась по обрыву вниз, скинула на ходу сарафан и, вздымая тучи брызг, побежала по воде, бросилась в нее плашмя, а поплыла бесшумно, по-лягушачьи, став точкой в молочно-голубой беспредельности.

Ничейное огромное, спокойное море и не заметило Гелю. Оно едва покачивалось и жило своей таинственной жизнью. Оно принадлежало само себе, его не делили на части буйки, не мутили многочисленные купальщики, не бороздили пароходы. Оно прибывало, слегка плескалось, тихонечко шевелилось.

Андрей скоро опять догнал Гелю. Он плыл шумно, отдувался, брызгался. Нашумел, перегнал, и опять вокруг стало тихо.

«Надоел», — подумала она про себя. А сама плыла, плыла вперед, чуть приподнимаясь на встречной волне, потом чуть опускаясь вниз. Вверх, вниз, вверх, вниз — мягко, ласково. Оглянулась назад, а берег — уже едва заметная полоска. Пора возвращаться. Повернулась и поплыла назад. Теперь волны нагоняли ее. Плыть обратно не так интересно. Вот если бы всегда вперед, к горизонту. Однажды доплыть и перевалить.

Геля засмеялась своей шутке. Или это не шутка, а смерть?

— Хорошо плаваешь, молодец, — одобрил Андрей, когда она вышла на берег. — Я решил дождаться, а то вдруг спасать придется.

— Только не меня! — тут же отозвалась Геля, хотя ноги у нее подгибались от усталости. — Я сама спасусь.

— Спасайся сама, — согласился Андрей. — А пока пошли силы подкреплять, пробовать южные разносолы и винцо домашнее пить.

— Я не любительница, — отказалась Геля. — Лучше на песочке полежу. Вам и без меня есть о чем поговорить. Не зря же ты из Москвы примчался.

— Конечно, не зря. Сейчас в работу впрягусь. С Леонидом эвакуацию обсудим. Дом у них никак не продается. Узнаю, что делать надумали.

— И давно Сергей к молодой ушел? — невольно поинтересовалась Геля, вспомнив обиженный голос Нюты.

— Лет пять, — бормотнул Андрей. — Но, знаешь… У Нюты, видно, жизнь не наладилась… И Светка… Да ладно, не буду тебе голову морочить, отдыхай себе на песочке.

Геля с облегчением вздохнула, как только убедилась, что Андрей бодро лезет вверх по обрыву. Она осталась на песчаном берегу наедине с морем, и, наверное, это было впервые в жизни. Сколько раз она ездила на юг, народу на песчаных и галечных пляжах было видимо-невидимо. Ну разве что на ведомственных поменьше. Но и там приходилось вставать пораньше, занимать топчаны и место под зонтиком. А здесь — ни-ко-го. Геля уселась на мокрый песок, чтобы набегающая волна нет-нет да и лизнула ее, и стала струить сквозь пальцы жидкий песок, строя причудливый замок.

Какое удивительное занятие! Замок рос, а ее заботы уменьшились до размеров песчинки, потому что остались далеко-далеко. Хорошо, что она запаслась кремом против солнечных ожогов, может безнаказанно сидеть на солнышке. Впрочем, к вечеру и солнце уже не такое жгучее.

Геля снова стала маленькой девочкой и самозабвенно играла в песок. Играла, играла и задумалась: а, собственно, почему она так часто о себе как о девчонке думает, бегает бегом, носит короткие юбки? Почему стариться не хочет ни за что на свете? Между тем она знает немало женщин, которые спокойно относятся к своему возрасту. Живут и живут. Светлаша, например. А она, Геля, будто и не выросла. Может, и вправду не выросла? Не хватило ей родительского тепла, вот она и осталась недоростком. У нее ведь тоже отец ушел, и они жили вдвоем с матерью, мать работала, приходила усталая, хмурая. Не случайно Геля с юности пренебрегала сверстниками и тянулась к взрослым мужчинам. Она искала себе отца — заботы, тепла, опеки. Но муж не отец. Муж от нее тоже заботы потребовал. И она от него сбежала. И дальше сбегала. И теперь бежит. И доказывает себе романами с Димиными сверстниками, что по-прежнему девчонка. Но она не девчонка, она — взрослая. Даже хуже, она — старая.

Геля сказала о себе «старая», но не поверила. Нет, она точно была девчонкой. И все надеялась встретить взрослого, который бережно и любовно стал бы о ней заботиться. Ее глаза наполнились слезами. Она была не просто маленькой девочкой, а сироткой, несчастной, обиженной, одинокой. И сына у нее отняли. Единственного, любимого!.. Как же ей стало горько! Она залилась горючими слезами, плакала навзрыд, отчаянно, безутешно. Море лизнуло ее щеку, оно тоже было горькое и соленое. Его наплакали такие же несчастные, как она. Но плакать ей больше не захотелось. И она смыла соленые слезы соленой водичкой. Потом пошла по воде, оттолкнулась и поплыла к горизонту, над которым теперь висело круглое блестящее солнце. Она плыла прямо к солнцу и просила:

— Согрей меня! Согрей! Пусть я вырасту! Наверное, хорошо быть не цветочком, а деревом!

Солнце не отказывало, он порозовело, сделало розовым небо и воду тоже. Не поскупилось и на золото. Все стало золотым. Геле стало весело.

— Я сама теперь чистое золото, — похвасталась Геля выходя из воды.

Вытерлась и даже сарафан надела, но не ушла, а села дальше смотреть на закат — она хотела поймать зеленый луч, который приносит счастье. Солнце играло с небом и морем, добавляя то пурпура, то сверкающего блеска, и вот уже стало тонуть и утонуло, но на прощание посветило Геле зеленым лучом. Вот оно, счастье, счастье, счастье! Ну что поделать, если она — девчонка. Да, озорной подросток, да, обиженная сиротка. И поэтому тем более заслуживала любви!

Вдруг Геля опомнилась — минута, другая, и станет темно. Ей бы лучше поскорей до дома добраться! Она стала карабкаться по обрыву. Но вверх — не то, что вниз. Хоть и невелик обрыв, зато крут. Пока Геля влезла на него, замучилась. «Наверняка где-то лесенка есть, — подумала она. — Вряд ли народ так после купания выбирается». Быстрей, быстрей, вот-вот темнотища настанет…

И темнотища настала. Враз. Как оно и положено на юге. Геля задрала голову и стала смотреть, как загораются одна за другой звезды. Скоро вся темнота разукрасилась огромными мохнатыми звездами. И в этой безграничной вселенной Геля была уже не маленькой девочкой, а маленькой точкой. Даже меньше точки. Странное ощущение. Словно бы потерялась. И не важно даже, что ты все-таки есть на свете…

«А ведь я и вправду потерялась, — внезапно сообразила Геля. — Не знаю ни номера дома, ни улицы. И забор не очень-то запомнила».

Философское настроение тут же соскочило, потому что ей стало страшно. Одно дело затеряться во вселенной и совсем другое в маленьком южном поселке. Кто понимает, тот сразу поймет разницу.

Как же она не взяла с собой мобильник? А вот так, не взяла. Она и думать о нем забыла. Зачем он бы ей понадобился на море? Он плавать не умеет.

Но Геля была не из тех, кто поддается панике. «Я шла по улице прямо, — сказала она себе. Забор у меня был слева. Значит, буду идти по правой стороне, пока не вспомню». Не останется же она ночевать на улице. То есть не ночевать, а ходить-бродить до утра. «И всю ночь ходил дозором у соседки под забором», — вспомнила она с детства любимого ершовского «Конька-Горбунка». Не дай-то Бог!

Вот и поселок. Фонарей на улице маловато, но все же есть. Геля внимательно приглядывалась к белым домикам за заборами. Всюду горел свет. Слышались голоса. Не поздно еще было, только темно. «Неужели не узнаю?» — думала она и чувствовала скорее любопытство, чем страх Вслушивалась в голоса, надеясь узнать басок Андрея. Хорошо еще, что тепло. Под фонарем она становилась оптимисткой — не сомневалась, что еще через два дома непременно увидит дом Нюты. В темноте понимала — никогда ей не угадать незнакомый дом. Тогда наваливались усталость и неуют. И вдруг в потемках обрисовался мужской силуэт. Геля поежилась. Она была не трусливого десятка, но тут ей сделалось страшновато — место чужое, глухое, кричи не кричи… Но она продолжала идти вперед, решив, что резко отпрыгнет в Сторону и завопит что есть мочи. Что, что, а орать она умела. Решить-то решила, а ноги стали ватными. Мерещились ужасы, когда-то слышанные и виденные. Ножи и кровавые лужи. Маньяки-насильники и наглые хулиганы. Боже мой! Как же страшно жить… Ноги у нее подкосились, она упала бы, но тут ее схватили в охапку. Она попыталась крикнуть, но голос ей отказал, и она только слабо пискнула.