Оборотень (СИ) - Йонг Шарлотта - Страница 7

Мальчик обыкновенно лежал в молчании весь день в темной комнате, так как он не выносил света и шума, но ночью он часто говорил и бредил во сне. Иногда это были отрывки из греческих и латинских авторов, иногда целые главы из библии – грозные воззвания или генеалогии первой книги Паралипоменон; многосложные имена патриархов и еврейских родоначальник ков вылетали из его уст в те минуты, когда ему было особенно тяжело, или он сильнее страдал; из этого м-рис Вудфорд нетрудно было сделать заключение, что эти главы он должен был выучивать дома наизусть, в наказание за разные проступки.

По временам Перегрин разговаривал, как будто он уже находился в волшебном царстве, питаясь земляникой и вишнями – пищею эльфов, обещая волшебные дары ухаживавшей за ним Анне и разговаривая языком пока и Робина о предполагавшихся шутках над людьми, иногда он представлял себя каким-то страшным кобольдом, согревавшим свои могучие члены у огня, в ожидании петушиного крика. Казалось удивительным, как он мог в такой строгой пуританской семье познакомиться со всеми этими сказками; но он, видимо, ловил с жадностью и запоминал все доходившее до него в этом роде, как вести из родной страны. Слушая его в такие минуты, даже м-рис Вудфорд ощущала невольное чувство ужаса и сомневалась, действительно ли перед ней человеческое существо. После того как у него начался подобный бред, она сама или доктор всегда проводили по очереди ночи у его постели; опасаясь того действия, которое могли произвести на прислугу эти странные слова. Иногда им казалось, что это симптомы полного умопомешательства; так как все эти иллюзии только усиливались, по мере его выздоровления.

– Если это так, – сказал д-р Вудфорд, – то бедному мальчику остается только одна надежда на Бога.

Как известно, в те времена ничего не было ужаснее положения помешанного.

– Да, – отвечала его невестка, – трудно представить себе что-либо хуже того, что ему приходилось выносить дома. Когда я слышу его голос, полный ужаса и страдания, то я почти готова сомневаться, что мы сделали ему добро, удержав его отца от перевозки его домой; но, может быть, для него было бы легче сразу умереть от толчков старой кареты.

– Во всяком случае, сестра, мы только стремились исполнить свой долг; хотя на нас, может быть, и пала теперь ответственность за дальнейшее.

Глава IV

ЗЕМНОЕ ЛИ ЭТО СУЩЕСТВО?

Наконец, настал момент пробуждения, и в глазах его блеснула искра сознания. Летний утренний свет пробивался через щели в ставнях, и м-рис Вудфорд заметила вопросительный взгляд на его лице; когда она принесла ему какое-то прохладительное питье, послышался слабый голос, спрашивавший: кто вы?… где я?

– Я – м-рис Вудфорд, мое милое дитя, та самая, что ты видел в Винчестере. Ты теперь в Порчестере. Ты упал и сильно ушибся, но теперь поправляешься.

Ее немного огорчило то выражение разочарования и печали, которое омрачило при этих словах его лицо, и весь тот день мальчик почти не произносил ни слова. Его клонило ко сну, и он сильно ослабел, и несколько раз м-рис Вудфорд замечала слезы на его глазах; по временам при виде ее забот он бросал на нее взгляд, полный какого-то благодарного удивления, как будто все это было ново для него и казалось приятным сном, от которого он боялся пробудиться.

Его видел хирург и объявил, что он уже настолько поправился, что его скоро можно отвезти домой, рекомендуя ему иногда сидеть. Перегрин, впрочем, далеко не был обрадован этим и выразил такое нежелание одеться, даже когда добрый доктор принес для него свое собственное кресло, что его не решились тревожить и оставили в покое на этот день.

Вечером того же дня, когда м-рис Вудфорд сидела с шитьем у окна и когда ввиду наступавшей темноты она оставила свою работу и только что задремала, – ее пробудил голос, сказавший:

– Сударыня!

– Что, Перегрин?

– Подойдите поближе… Вы не скажете никому?

– Нет, что такое?

– Вы знаете, как крестятся паписты? – произнес он едва слышно.

– Я видела, как крестились духовник королевы и некоторые из придворных дам.

– Милая леди, вы были так добры ко мне! Если бы вы только не побоялись три раза перекрестить меня! Они ведь не могут вас тронуть!

– Кто? Что ты хочешь сказать? – спросила она в недоумении, потому что волшебные сказки не были столь близким для нее предметом; но она поняла, когда он добавил испуганным голосом:

– Вы знаете, что я такое?

– Я знаю, что глупые старухи рассказывали тебе всякий вздор, дитя мое; неужели ты в это веришь?

– О, вы не верите, значит, нет надежды. Я должен был знать это. Но вы были так добры ко мне, – и он спрятал свое лицо в подушку.

Она взяла его руку и сказала:

– Кем бы ты ни был, мое бедное дитя, я жалею тебя, потому что я вижу, как ты страдаешь. Расскажи мне все.

– А если вы будете, как все другие, – сказал Перегрин, – я не в состоянии вынести этого, – и он сжал ее руку.

– Вряд – ли, – сказала она нежно, – потому что мне известна старая история, будто тебя подменили в колыбели, и находятся невежественные люди, которые верят этому.

– Все знают об этом, – сказал он внушительным голосом. – Моя мать и мои братья и вся прислуга. Все до последней души в доме, кроме моего отца и м-ра Горнкастля; те не верят ни одному слову из этого и думают, что я нахожусь под влиянием злого чувства, которое можно выбить из меня. Бабушка Мадж и Мол Оуекс знали, как это вышло, с самого начала и заставили бы моих родных отдать меня домой и привести другого, но только мой отец проведал об этом и помешал им.

– Чтобы спасти твою жизнь.

– Какая мне польза от нее. Все меня ненавидят, или боятся. Никто не скажет мне доброго слова. Все неудачи в доме сваливают на меня. Если девчонка в кухне разобьет что-нибудь, – это потому, что я смотрел. Если лесной сторож даст промах по оленю, он клянет мастера Перри. Оливер и Роберт не позволяют мне прикоснуться ни к одной своей вещи; они зовут меня дурачком и смеются, когда мне достается за них. Даже моя мать трясется в страхе, когда я подхожу к ней, и думает, что у нее от меня делается озноб. Что до моего отца и воспитателя, то я вижу от них только розги; хотя я всегда знаю свои уроки лучше этих двух олухов – Нола и Робина. Во всю мою жизнь мне не пришлось услышать столько ласковых слов, сколько я слышал здесь, пока лежал у вас.

Он остановился совсем пораженный; потому что слезы текли по ее лицу, и она поцеловала его в лоб.

– Неужто вы не пособите мне? Я ходил к бабушке Мадж, и она сказала, что для меня представляется благоприятный случай один раз в семь лет. Первые семь лет прошли так, но теперь мне четырнадцать. У меня была надежда, когда король хотел отрубить мне голову, но он только пошутил, как и следовало ожидать. Потом я вздумал попробовать на Иванову ночь в волшебном кружке, но ничего не вышло. И теперь вы могли бы перекрестить меня; но вы не верите этому. Разве вы мне откажете, только попробовать.

– Увы! Перегрин, даже если б я и могла сделать это с верою, неужто ты готов превратиться в бездушный призрак, в игрушку природы и лишиться всех надежд христианина, наследия Божьего?

– Отец говорит, что мое наследие – ад.

– Нет, никогда! – воскликнула она, вздрогнув, притом спокойном выражении, с которым были произнесены эти слова, в тебе есть душа, ты принял крещение и все надежды пред тобою.

– Крещение было уже слишком поздно. О, леди, вы такая добрая и жалостливая, пусть моя мать получит назад своего Перегрина, тупого, рослого парня, какого ей нужно. Она будет вам благодарна за это; а для меня… право, лучше превратиться в огонь, чем продолжать мою теперешнюю жизнь. Никогда еще, пока не попал сюда, не знал я, что такое покой, как называет это, моя мать.

– Перегрин, бедный мой мальчик, если ты дорожишь покоем и моим расположением, то это только доказывает, что ты не эльф и что у тебя человеческое сердце в груди.

– Я тогда бы стал летать около вашего изголовья, навевал бы на вас хорошие сны и удалял бы от вас все, что могло бы повредить или испугать вас, – сказал он искренне.