Тайна двух лун (СИ) - Грациани Ксения - Страница 44

Как ни странно, сны с Аламедой стали редки, и я их почти не помнил. Это настораживало. Нехорошее предчувствие не оставляло меня: вдруг она уже осуществила задуманное и завладела телом Лиз? А две недели назад безысходность толкнула меня на отчаянный шаг. Я решил снова ввести себя в транс, несмотря на наш с Аламедой уговор, и вернуться в заводнённый мир, чтобы узнать, не ушла ли она уже оттуда.

Я видел её. Аламеда до сих пор была там, но, кажется, мысли о мести соседствовали в её голове с какими-то другими – вот почему она снилась мне реже. Странно, я желал ей смерти, но вместе с тем, у меня не получалось её ненавидеть. А фантастический мир, в котором она жила, поражал моё воображение всё больше и больше. В тот раз на берегу затопленного леса я видел прекрасное судно, вырубленное из ствола какого-то неимоверно огромного дерева и расписанное странными символами. Я не смог удержаться, чтобы не потрогать его, не рассмотреть поближе. Корабли манили меня с детства, с той же поры я собирал коллекцию их миниатюрных копий. Прежде она занимала целую стену в моём бывшем кабинете, теперь же деревянные модели с парусами из хлопка и льна лежали в ящике, в съёмной комнате. Я так и не распаковал их.

Я даже посоветовал Аламеде, как улучшить остойчивость судна – оно было достойно покорять целые океаны. Просто вспомнил, как читал когда-то о том, что античные мореходы ставили в корпус корабля амфоры с маслом для придания ему стабильности на волнах. Однако снова говорить с дикаркой о Лиз не имело смысла. Она либо сама откажется от мести, либо я должен остановить её каким-то другим способом, но для этого мне нужна была Лула.

Помню, я удивился одному странному обстоятельству: ночью в том мире на небе сияли две луны. Это сильно поразило меня и выглядело настолько нереально, что я даже подумал, ведь Лиз и Аламеда, они тоже как две Луны: рано или поздно одной придётся покинуть небосвод, разве что внезапно не произойдёт чудо…

Пришла карнавальная неделя. От Жирного Четверга до Карнавального Вторника и вплоть до Пепельной Среды в Цюрихе проходили нарядные шествия. Улицы наводнили загримированные и переодетые в фольклорных персонажей горожане. Небывалый шум оглушал обычно тихий и чопорный город. Я не очень любил карнавал. Ещё в детстве его вычурная весёлость не внушала мне доверия. От громких звуков, проникавших отовсюду, порой болела голова, но праздничные гуляния вновь вернули мне надежду встретить на улицах Цюриха мою знакомую.

Я всматривался в разукрашенные лица, останавливался возле каждой кучки людей, собиравшихся вокруг бродячих артистов. Те громко играли на трубах и тромбонах, били невпопад в бубны и медные тарелки, пели смешные народные песни на утеху публике. Но цыган среди них я так и не встретил.

В день основных гуляний, Карнавальный Вторник, я решил пройти той же дорогой, на которой однажды натолкнулся на гадалку. Но сколько бы я не искал ту улицу, сколько бы не плутал по лабиринтам старого города Альтштадта, я никак не мог найти того магазина с музыкальными инструментами, где однажды купил подарок для Лиз. Я шёл всё дальше и дальше, влекомый разодетой толпой, минуя здания различных гильдий и главную ратушу. Богатые дома постепенно сменялись теми, что победнее, народ редел.

Наступал вечер, холодало. Я остановился возле лавки с глинтвейном и, купив себе горячего вина, спросил у пышноусого пожилого торговца в нелепой шляпе с бубенцами, не видел ли он сегодня в городе цыган. Старик оказался на редкость болтлив. Он безостановочно тараторил о впечатливших его масках, рассказывал о том, как в молодости сам играл на трубе, сравнивал Карнавалы в Цюрихе, Люцерне и Берне и уверял, что ему довелось побывать на каждом из трёх. Он заговорил меня до головной боли, меж тем подливая мне своего ароматного глинтвейна, но так и не ответил на мой вопрос. О цыганах я ничего не выяснил, но хотя бы согрелся.

Когда наконец я умудрился отделаться от болтливого усача, вино уже порядочно дало мне в голову. Я сам не заметил, как очутился на окраине, в незнакомом квартале. Обшарпанные дома смотрели на меня глазницами забитых фанерой окон. И лишь окончательно протрезвев и снова замёрзнув, я понял, что заблудился. Наверняка, было уже довольно поздно. На улицах не осталось гуляк, стихли доносящиеся издалека песни, а за домами в сгущающихся сумерках я различил полоску леса.

Ноги занесли меня в какую-то слепую подворотню, и тут я услышал за спиной чьи-то шаги, но не успел оглянуться, как резкая боль в затылке повалила меня на землю. Кажется, я ненадолго потерял сознание, а придя в себя, почувствовал, как кто-то обшаривает мои карманы, но сильная боль в затылке мешала мне пошевелиться, и я снова отключился.

Второй раз я пришёл в себя, почувствовав на своём лице чьи-то шершавые прикосновения. Меня бил озноб, а по шее текло что-то мокрое.

– Эй, доктор, очнись, – внезапно услышал я знакомый голос и металлический звон бряцающих друг о друга монет.

Я открыл глаза. Надо мной склонилась та, которую я искал все эти дни. Её длинные косы с вплетёнными в них монетами касались моего лица.

– Где я? Что со мной? – заворочал я пересохшими губами и тут заметил, что на мне нет ни пальто, ни обуви.

– Тебя обокрали, – сказала Лула. На ней была всё та же клетчатая шаль и вылинявший красный платок на голове, а в уголках глаз и в межбровье собрались хмурые морщины. – В такой час здесь шляются только бандиты и самоубийцы, вроде тебя. Скажи спасибо, что жив остался. Ладно, пойдём. Взять с тебя, конечно, нечего, но постараюсь найти что-нибудь, чтобы ты по дороге домой не умер от холода, да и рану лучше промыть.

– Рану? – переспросил я поднимаясь, и тут нащупал у себя на затылке что-то липкое, а, обернувшись, увидел на мостовой замерзающую багряную лужицу.

Мне стоило огромных усилий, чтобы доковылять до пристанища гадалки в одних носках, по ледяной земле, и с пульсирующей болью в висках. В затуманенной голове мелькнула мысль, что это, возможно, небезопасно. Стоит ли доверяться незнакомому человеку? Но другого мне не оставалось. В таком состоянии я вряд ли дошёл бы до дома.

Идти пришлось чуть ли не до самого леса. Именно там остановился на зимовку табор.

На поляне, примыкавшей к полосе хвойных деревьев, расположились поставленные на широкие колёса деревянные вагончики. В них при переездах впрягались лошади. Небольшой табун дремал за частоколом. Повсюду на земле, по соседству с кузнечными инструментами: клещами и молотами, – лежали медные котлы, тазы и чаны.

Лула не повела меня в свой передвижной дом, но рядом с ним был натянут шатёр. Туда мы и вошли. Она сказала что-то не то по-венгерски, не то по-сербски двум некрасивым чернявым девушкам, сидевшим возле слабого огня, и они тут же убежали. По указу хозяйки я с трудом опустился на соломенную подстилку и протянул к пламени руки и ноги. Тепло стало потихоньку оживлять окоченелые пальцы, отдаваясь в них пульсирующей болью.

Лула ушла ненадолго. Я огляделся. Здесь тоже повсюду стояла медная посуда и грудились инструменты. Дым от огня поднимался к вершине моего скромного убежища и выходил сквозь круглое отверстие в конусе. Кто-то заглянул, отодвинув полу шатра, и тут же исчез. Снаружи послышались мужские голоса, но, впрочем, довольно спокойные, хотя я всё же почувствовал себя не совсем уютно. Лула вернулась, в руках у неё была корзинка с какими-то склянками и что-то из одежды. Она бросила мне ту тряпицу – это оказалась старая, поеденная молью солдатская шинель.

– Я отправила дочерей найти тебе что-нибудь из обуви, – сказала цыганка и, подобрав юбку, уселась рядом. Она закурила пузатую деревянную трубку. – Сапог не обещаю, ботинки дырявые найдут – и то ладно, но хоть воспаления лёгких не подхватишь. Куришь? – она предложила мне свою трубку, но я отказался.

Затем, не выпуская изо рта мундштук, Лула принялась осматривать мою голову. Недовольно буркнула что-то, взяла из корзины бутыль с мутной жидкостью и плеснула мне прямо на рану. Нестерпимая резь пробрала до подкорки. Стиснув зубы, я промычал что-то невнятное.