Долина забвения - Тан Эми - Страница 114

ДОЛИНА ЗАБВЕНИЯ

Сан-Франциско, 1897 год

Луция Минтерн

Мне было шестнадцать, когда на пороге нашего дома я увидела китайского императора, будто сошедшего с книжных страниц. Он был одет в длинную рубаху из темно-синего шелка и жилет, вышитый иероглифами. Его лицо казалось гладким от подбородка до макушки. У него была китайская коса, спускающаяся с затылка и доходящая до середины спины.

— Добрый вечер, миссис Минтерн, профессор Минтерн, мисс Минтерн, — он лишь мельком взглянул на меня. Его английский был превосходным, с приятным британским акцентом, а вел он себя официально, но в то же время непринужденно. Когда я закрывала глаза, голос его звучал как у английского джентльмена. Но стоило мне их открыть, как передо мной снова появлялась иллюстрация к сказке.

Конечно, я с самого начала знала, что никакой он не император, хоть и надеялась, что он знаменит, как маньчжурский мандарин.

Отец представил его:

— Мистер Лу Шин, китайский студент, изучает американское пейзажное искусство. Он родом из Китая, но приехал к нам с Гудзонской долины штата Нью-Йорк.

— Я из Шанхая, — пояснил гость. — Те из нас, что родом из Шанхая, любят это подчеркнуть.

Он излучал довольство и уверенность, и было видно, что он гордится тем, что отличается от других. Я тоже была другой — поэтому у нас сразу нашлось что-то общее. В то время я все ждала, когда же найду своего духовного двойника, и хотя я не представляла себе, что он будет китайцем, я жаждала все о нем знать. Но прежде, чем я смогла сказать ему хоть слово, он ушел с родителями в гостиную, чтобы встретиться с другими гостями, а я осталась стоять в фойе. Они всегда забирали себе все лучшее.

И тогда я захотела, чтобы он весь принадлежал мне: его китайское сердце и душа, все, что в нем было другим, включая то, что находилось под одеждами из синего шелка. Знаю, что это шокирующая мысль, но я уже год была весьма неразборчива в связях, так что сомнения между желанием и исполнением были недолгими.

В восемь лет я решила, что буду верна своему истинному «я». Конечно, для этого требовалось сначала выяснить, из чего оно состоит. Мой манифест начался с того дня, когда я узнала, что когда- то у меня было по шесть пальцев на руках — с лишними мизинцами. Бабушка порекомендовала их ампутировать еще до того, как мать покинет со мной больницу, чтобы люди не подумали, что рожать осьминогов — семейная традиция. Отец и мать были свободомыслящими людьми, чье мнение было основано на логике, дедукции и собственном мнении. Мать, которая восставала против любого бабушкиного совета, сказала:

— Мы должны удалить ей шестые пальчики только для того, чтобы она могла носить перчатки из галантерейного магазина?

В итоге они забрали меня домой со всеми двенадцатью пальцами на руках. Но потом старый друг отца, мистер Мобер, который был также моим учителем музыки, убедил родителей превратить мои особенные руки в обычные. Когда-то он был концертирующим пианистом и подавал большие надежды, но в самом начале карьеры потерял руку во время осады Парижа прусской армией.

— Не так уж много написано для фортепьяно композиций, которые играют одной рукой, — сказал он родителям. — И нет ни одной вещи для игры шестью пальцами. Если вы хотите продолжать учить ее музыке, ей, скорее всего, придется выбрать тамбурин из-за недоступности других инструментов.

Когда мне исполнилось восемь лет, мистер Мобер с гордостью признался, что именно он повлиял на решение родителей.

Немногие смогут понять, какое это потрясение для маленькой девочки — узнать, что часть тебя сочли нежеланной и потому подлежащей грубому удалению. Из-за этого я стала бояться, что люди и дальше будут изменять части моего тела без моего ведома и разрешения. И с этого начались мои поиски: я старалась определить, какие из моих качеств и особенностей нужно защитить, чтобы не разрушить мою суть, которую я наукообразно назвала «моей истинной личностью».

Сначала я составила список того, что мне нравилось и не нравилось: мою любовь к животным, мою враждебность ко всем, кто надо мной смеялся, мое неприятие косности и еще несколько качеств, которые я уже не вспомню. Я также перечислила свои секреты, большинство из которых были способны ранить мое сердце, и сам факт того, что их нужно было скрывать от других, говорил о том, что они часть «моей истинной личности». Затем я добавила в список свой ум, мнение других людей, страхи и антипатии, а также некоторые надоедливые мысли, которые причиняли мне дискомфорт. Позже я узнала, что это заботы. Через несколько лет, когда я обнаружила на белье первое кровавое пятно, мать объяснила мне «биологию, которая привела к моему существованию»; суть ее состояла в том, что я началась с зародыша, вышедшего из маточной трубы. Она рассказывала это так, будто я, появившись на свет, была бессмысленным пузырем и только под мудрым руководством родителей обрела свою личность.

Я не могла полностью отрицать наследственность, особенно в плане внешности. Я унаследовала от родителей их черты: зеленые глаза, темные вьющиеся волосы, небольшие ушки и так далее. Но худшее, что мне досталось от матери, — краснеющее в гневе лицо. При этом у меня еще выступали на коже — в области груди и шеи — красные пятна, совсем не похожие на розовый румянец. Пятна больше напоминали болезненные следы от ожогов. Они выдавали меня в минуты крайнего смущения, а так как лицо начинало пламенеть в первую очередь, я вынуждена была убегать в свою комнату. Мать из-за этой особенности так хорошо научилась сдерживать эмоции, что редко их выказывала. Я тоже старалась научиться контролировать свои чувства, но это было не легче, чем задерживать дыхание, особенно когда меня унижали на глазах у других людей, говоря, например: «Луция не может спокойно пройти мимо уличного кота» или «У Луции нездоровое отвращение к цветам с шипами», «Луция просто капризничает. Подождите с часок, и она и не вспомнит, о чем плакала». Они ранили меня этими словами и, похоже, сами того не осознавали, что, конечно, никак их не извиняет.

Мои родители были эксцентричными людьми, и не только я так думала. Мой отец Джон Минтерн имел довольно престижную работу — он был профессором, специалистом в области истории искусства, известным своим тонким вкусом. Особенно это касалось фигурной живописи. Но больше всего ему нравились обнаженные фигуры, «изображения богинь, — как он говорил, — чьи невесомые одежды спадают к их классическим лодыжкам цвета слоновой кости». Еще отец коллекционировал различные артефакты, привезенные из Юго-Восточной Азии. В его кабинете, например, на всеобщее обозрение на одной из стен висела японская эротическая гравюра с изображением сплетенной вместе пары с безумными выражениями на лицах. В застекленном ящике можно было увидеть тонкие плети из слоновой кости и конского волоса, которыми китайские ученые отгоняли мух. В том же ящике хранились туфли, которые принадлежали маньчжурским женщинам, ходившим по императорским дворцам в Саду чистой ряби. Само это название пробудило во мне тоску по этому месту, пока отец не сказал мне, что его сожгли и разграбили. Туфли были частью награбленного. Они имели высокую платформу в виде деревянного клина и напоминали поднятые из воды корабли, балансирующие на киле. Отец объяснил, что такая непрактичная конструкция позволяла маньчжурским женщинам копировать неустойчивую семенящую походку китаянок с забинтованными ногами. Китайские женщины превращали свои ступни в копытца, которые, как считалось, придавали им большую привлекательность.

Моя мать была дочерью художника, ботаника и натуралиста- любителя Эйзы Гримке, который три года путешествовал со своим знаменитым коллегой Джозефом Долтоном Гукером по Дарджилингу, Гуджарату, Сиккиму и Ассаму, где зарисовывал открытые ими редкие виды цветущих растений. На этих иллюстрациях он заработал небольшую известность, что позволило ему перевезти свою жену Мэри и дочь Гарриет — мою мать — в Сан-Франциско. Он получил большой заказ на создание иллюстраций для книг по флоре тихоокеанского побережья. Но, к несчастью, оказался на пути у испуганной лошади, принадлежащей тому человеку, который за ним приехал, — Герберту Минтерну, богачу, сделавшему состояние на опиумной торговле в Китае и выкупе земель в Сан-Франциско. На похоронах мистер Минтерн, который недавно потерял жену, сказал моей бабушке, что понимает ее горе. Он пригласил нашу семью пожить у него в особняке, пока мы не определимся, что будем делать дальше. Бабушка так и не определилась. Она часто ночью оказывалась в спальне мистера Минтерна из-за своих приступов лунатизма, которые, как она говорила, не могла контролировать ни силой воли, ни с помощью лекарств. И так как мистер Минтерн в полной мере воспользовался последствиями ее болезни, он на ней женился. Вот что рассказывала мне мама, высмеивая предательство бабушкой памяти ее отца.