Изоляция (ЛП) - "Bex-chan" - Страница 38

— Ты настолько глупа! — возразил он; в голосе присутствовал намек на колебание, но он надеялся, что Грейнджер этого не услышала. — Я ненавижу тебя и тебе подобных, и ты со своим грязнокровным ртом лишь доказываешь, насколько вы все отвратительны …

— Знаешь, ведь ты поцеловал этот грязнокровный рот!

— Нет, блять, я этого не делал!

Раскрасневшаяся и возбужденная пара замерла, когда их носы мягко соприкоснулись; золотистые и серебряные глаза встретились, а потом они оба ощутили неловкость. Гермиона не осмеливалась пошевелиться, когда его восхитительное легкое дыхание вновь проникло ей в рот, и к ней вернулся прежний теплый трепет в груди. Драко выглядел шокированным и, возможно, слегка... испуганным, когда между ними повисла натянутая тишина; он сделал все, чтобы задушить желание вновь ощутить ее вкус.

Он закрыл глаза.

Да; он определенно сошел с ума.

Слава Салазару за крохотные искры, вспыхнувшие в сознании, что выкинули его в реальность и напомнили, кем и чем она являлась.

Грязнокровка. Грязнокровка. Грязнокровка.

Он отпрянул от Грейнджер слишком быстро, отчего закружилась голова, и он неуклюже споткнулся; бросил на нее взгляд, полный чистого презрения и недоумения. Грейнджер выглядела такой... манящей: рот слегка приоткрыт, розовый румянец окрасил щеки и кожу на ключицах. Слишком человечна. Слишком нормальна. Твою мать, ему нужно было срочно добраться до своей комнаты.

— Ничего не было, — повторил он между паническими вздыманиями груди. — Поняла, Грейнджер? И если тебе еще хоть раз потребуется помощь, клянусь именем Малфоя, я буду наблюдать за твоими страданиями и наслаждаться каждой секундой этого представления.

Его упрямые, суровые слова пронзили ее, словно ледяные стрелы.

— Драко, я…

— Держись от меня подальше, — прошептал он угрожающим тоном, отступая к своей комнате. — Держись, блять, от меня подальше!

И Гермиона осталась одна, виновато размышляя, позволит ли ему поцеловать себя снова.

По другую сторону двери Драко упал на колени и обхватил руками ноющую голову, проклиная Грейнджер могилой Мерлина, что довела его до столь жалкого для волшебника оправдания. При отсутствии магии и хрупком состоянии рассудка пришел к выводу, что он достиг самой низкой точки жизни, а наиболее страшным оказалось то, что только она была в состоянии облегчить бурю в его мозгах.

С этим лишающим самообладания выводом и надвигающейся мигренью он был готов сдаться, отбросить последние крохи своей надуманной гордости ради еще одной возможности ощутить ее вкус; только бы суметь отогнать демонов, только бы суметь уснуть.

Что, блять, она со мной творит?

И откуда у него такое чувство, что с этого момента все станет лишь хуже?

[1] Шмель (Bumblebees) — именно так переводится со старо-английского «Дамблдор».

[2] ad lucem — к свету (лат.).

====== Глава 11. Сомнение ======

Твою мать.

Это было трудно.

Так трудно…

После самой долгой ночи в своей жизни, за которую Драко не уснул ни на секунду, он грелся в лучах утреннего солнца, проглядывающего через окно. Сегодня он чувствовал себя растерянно: все еще был запутан и возбужден из-за инцидента с Грейнджер, и ощущал усталость из-за бессонницы. В случайный момент спонтанности он сбросил всю одежду, чтобы узнать, сможет ли прохладный воздух или теплые лучи заставить его почувствовать себя более живым; более настоящим. Но он ощущал себя тенью.

Шаткое творение на вершине мироздания, но и не совсем…

Должно быть, за размышлениями он не заметил, как настал час пробуждения; он мог слышать, как зашевелилась Грейнджер, и болезненная гримаса отразилась на его лице. Именно этого Драко страшился и в то же время ожидал всю ночь; любимая часть его удушающей рутины. Блестящие капли пота покрыли обнаженную кожу, когда он вслушивался, как Гермиона заходит в ванную; и как только он подумал, что уловил каплю ее вкуса во рту, ощутил толчок в чувствительной части внизу живота. Сно-блядь-ва.

Это было трудно.

Он попытался сбросить это ощущение, но в голове был полный сумбур, чтобы по-настоящему противостоять зову своего тела. Драко услышал, как одежда Гермионы с глухим звуком упала на пол, и хрипло сглотнул. Он прикрыл лишенные сна глаза, и воображение преподнесло ему красочные и опасные образы Грейнджер. Малфой поддался им незамедлительно; был слишком уставшим, чтобы выдержать достойный бой; был слишком очарован фантазиями, чтобы игнорировать их.

Он был тверд…

За свою жизнь он не единожды придавался эротическим мечтаниям, но на этот раз было по-другому — просто и без лишних преувеличений. В его воображении Грейнджер была именно такой, какой и должна быть: с растрепанными волосами, ниспадающими на плечи, и задумчивым выражением на хорошо знакомом лице. Ее тело... он понятия не имел, соответствовал ли рисуемый образ действительности, но предположил, что был близок к правде, когда его сознание начало избавляться от ее одежды. Он услышал, как в душе полилась вода, и сделал порывистый вдох, когда его рука сместилась ниже.

Малфой был слишком далеко, чтобы внять голосу слизеринца внутри себя и осознать, что делает; шепот сомнения был отогнан прочь, когда первый из ее утренних стонов достиг его ушей. Не открывая глаз и сосредоточившись на губах Грейнджер в своей фантазии, он обернул пальцы вокруг отвердевшего члена.

Мерлин милостивый...

Драко это было нужно. Он так сильно нуждался в этом.

В его мыслях Грейнджер находилась в душе; он плотнее сжал пальцы и начал сгонять свое напряжение. Недели и месяцы, лишенные разрядки, дали понять, что это не займет много времени, но ему было все равно. Ему было плевать, что голова забита запретными мыслями о ней, или что его комната была, как и всегда, переполнена ее опьяняющим запахом. В данный момент было не важно, что Грейнджер являлась катализатором его похотливого приступа, как не имело значения и то, что он заставил Гермиону из своей фантазии проскользнуть рукой меж бедер, чтобы сопроводить ее следующий стон.

Этот образ перевел его за грань, и с хриплым вздохом, переходящим в рык, вырвавшимся из его горла, горячая жидкость выплеснулась ему на живот. Глаза распахнулись, и Грейнджер вместе с фантазией стала покидать его разум, оставляя его удовлетворенным и тяжело дышащим, подобно песцу, что заимел добычу или партнера. Сердце билось о ребра; он пытался собраться с мыслями, смаргивая бусинки пота, собравшиеся меж ресниц.

Блаженство не продлилось долго, но ведь это и невозможно.

И теперь осталось лишь отвращение к себе, что причиняло физическую боль. Он вытер следы наслаждения бельем и развернулся; сжался на полу в позе эмбриона. Теперь он почувствовал, как холод царапает его кожу, но не накрылся одеялом. Не существовало никакого оправдания тому, что он только что сделал; озноб очень быстро вернул его к действительности.

Самым страшным было то, что он понятия не имел, хотел бы он биться головой о стену, пока воображение не начнет вытекать прямо из ушей, или же устроить себе повторение.

Он не накрыл голову подушкой, чтобы еще надежнее изолироваться от звуков, издаваемых Гермионой. Следовало так и поступить, но он не стал. Вместо этого, он позволил ее утренним стонам ошеломить его разум и отвлечь от действительности.

Он только что дрочил на Гермиону Грейнджер.

Грязнокровку.

— Пиздец.

Он перевернулся и схватил ближнее, что лежало к нему: маггловская книга парня по имени Кинг. Он повертел ее в руках и в сотый раз изучил обложку, вспоминая их обсуждение предрассудков и ту ловушку, в которую он ступил уверенным шагом. Проклинал ее Завесой; и это заставило его задуматься, хоть всего лишь на мгновение.

Драко задумался, какими бы глазами он смотрел на Грейнджер, не имей она своего грязнокровного наследия; и вот он снова это делает.

Дважды пиздец...

Невилл что было сил тащил Гермиону на обед в Большой зал, игнорируя протесты и настаивая, что некоторое время, проведенное в компании друзей, поднимет ей настроение. Видимо, ее расстройство из-за навязчивых воспоминаний о губах Малфоя явно читались на лице, поскольку обычно Лонгботтом оставлял Грейнджер наедине с ее меланхолией. Он сказал, что сегодня она хуже выглядит, и Гермиона в итоге согласилась присоединиться к Невиллу и остальным, резонно посчитав, что немного пустой болтовни сможет отвлечь от неприглядной правды.