Антология советского детектива-41. Компиляция. Книги 1-20 (СИ) - Горчаков Овидий Александрович - Страница 817

В доме стало почти совсем темно. Мать уложила на саночки чурки, пилу. Увязала их толстой белой веревкой, на которой обычно развешивала белье после стирки. Несколько чурок еще осталось.

—

Леший с ними, — сказала мать. — Может, ночью сюда и не забредет никто. А с утречка я их заберу. С самого утречка. — Она подошла к Гаврилову, сняла шапку с его разгоряченной головы, погладила ласково жесткой рукой. — Пойдем к дому, Петруша. Ох и натопим мы с тобой нашу буржуечку!

Гаврилов попытался встать, но ноги не слушались.

—

Не могу я, мам, — только и выговорил он, и заплакал.

Мать в нерешительности стояла перед ним.

—

А, пропади они все пропадом! Без чурок проживем. Посажу сейчас тебя, Петруша, на саночки и домой… — Она было нагнулась, чтобы развязать веревку, но Гаврилов попросил, глотая слезы:

—

Не надо, мам,

Я

посижу здесь, а ты вернешься. Я тихонько посижу… Не замерзну.

Мать вздохнула, стащила с плеч большой шерстяной платок и обвязала им Гаврилова поверх пальто. Платок был огромный, и Гаврилову стало сразу теплее.

—

Ну сиди тихо, сынка! С места не двигайся. Я быстро обернусь…

Она с трудом сдвинула санки с места, осторожно скатила по каменным ступеням. Гаврилов слышал, как скрипели по снегу полозья удаляющихся санок и материны торопливые шаги.

Больше мать он никогда не видел…

Гаврилову было страшно одному. Тишина, что установилась в доме после того, как они кончили пилить, оказалась мнимой. Отовсюду слышались шорохи, скрип; ветер завывал на верхнем этаже; в подвале что-то потрескивало, и Гаврилов вспомнил двух вмерзших в лед мертвецов. Как они туда попали? Может быть, в этом доме по ночам скрываются бандиты?

Он сидел тихо, стараясь даже не дышать. Чуткий, напряженный, с судорожно колотящимся в груди сердцем, он пытался представить путь матери. Вот она дошла уже до Среднего, свернула к Четвертой линии. Вот уже приближается к Восьмой. Скорей бы шло время, скорей бы она возвращалась!

Потом на Гаврилова напало какое-то сонное равнодушие, и он перестал пугаться шорохов за стеной и завывания ветра наверху. Он стал засыпать.

Гаврилов очнулся от того, что ему почудились голоса. Да, рядом в комнате разговаривали двое. Сначала Гаврилов не пытался вникнуть в смысл разговора — ему показался очень знакомым голос одного из говоривших: пронзительный, каркающий, — и он старался вспомнить, чей это голос. И вспомнил. Это был голос Егупина, только чуть измененный гулкой тишиной пустого дома. Голос другого был незнаком.

—

Ну что вы ноете: мало, мало! Где я вам возьму

много?..

Гаврилов не расслышал окончания фразы и весь напрягся, прислушиваясь.

—

Не хами, Чалый, — прохрипел Егупин, — никто тебе больше, чем я, не даст. И не таскай мне мелочь.

—

Теперь уже кольца стали мелочью — проворчал тот, которого Егупин назвал Чалым. — И на кой черт заставлять меня таскаться в эту развалюху? Могли бы по-прежнему дома встречаться…

Гаврилов вспомнил, что еще с осени к Егупину ходил какой-то мрачный тип, небритый, с грязным вещевым мешком за плечами. Анастасия Михайловна, мельком увидев этого человека, сказала:

—

Ну и рожа, господи Христе. По таким тюрьма плачет. Люди воюют, а он с мешком шляется…

«Уж не он ли?» — подумал Гаврилов.

За стеной несколько минут молчали. Потом что-то упало, глухо ударившись об лед.

—

О черт! — выругался Егупин. Попросил — Посвети-ка сюда. Куда она завалилась, зараза… А, наконец-то.

—

Вы чего с ракетницей ходите? Ну как патруль задержит?

—

Да это я так… Просил тут один человек достать. Почему же не достать — золотыми платит. А у нас на складе чего только нет!

—

Человек просил, — проворчал Чалый. Голос у него был недовольный. — Это вам не сгущенкой торговать. К стенке поставят и как звать не спросят.

—

Да ведь и я так, случайно. Попросил один на толкучке… — Егупин вдруг заюлил. От его спесивого тона и следа не осталось.

—

Где в следующий раз? — спросил Чалый.

—

Здесь же… Не могу я в квартире, — ответил Егупин. — У меня уже с обыском были…

—

С обыском? — испугался Чалый. — Что же вы молчите?

—

Ну? — требовательно спросил Чалый.

—

«Ну-ну» — не нукай. Что я, маленький. Нашли кое- что по мелочи — три банки сгущенки, муку. Милиционеры-то еле ноги волочили. Им не до обыска! Одному даже дурно стало. От хлебного запаха…

—

Эх, вот некстати!.. А если опять придут?

—

Позвать некому… Подохли почти все. Одна баба с заморышем осталась, да и те на ладан дышат…

«Гадина, гадина, — шептал Гаврилов. — Это он про нас так, про меня… — Он так стиснул зубы, что у него вдруг свело мышцы на лице. Сильно закружилась голова. — Ну что ж это я? — подумал Гаврилов. — Неужели не встану?.. Замерзну ведь…» И еще подумал он, что не сумеет предупредить мать, они могут убить ее, когда вернется.

Гаврилов замерзал.

Он чувствовал, как холод подбирается к нему все глубже и глубже, сковывая руки и ноги, сковывая мысли. Тупой, изнуряющий холод.

А Егупин и другой, незнакомый Гаврилову человек по имени Чалый все говорили и говорили за стеной, переходя на шепот, который сливался с шелестом ветра, и тогда Гаврилов ничего не мог услышать, то начинали кричать друг на друга, и голоса их глухо бубнили в пустом промерзшем доме, словно в бочке, и тогда Гаврилову все было слышно.

—

Я отдал за эти монеты всю свою сгущенку, почти все, — каркал Егупин. — А ты хочешь присвоить их себе. Так не поступают с друзьями…

—

А вы мне и не друг, — ответил Чалый. — И благотворительностью я не занимаюсь. И сгущенку помогал доставать я. Без меня вы пустое место, ноль. Можете только воровать карточки у соседей…

Что он сказал дальше, Гаврилов не расслышал. «Воровать карточки у соседей», — гудели у него в голове и повторялись слова. «Воровать карточки у соседей, воровать карточки…» Вот, значит, кто украл карточки у Ольги Ивановны! Она их не теряла, их Егупин украл. Он украл карточки. А Ольга Ивановна повесилась…

…Столько золота вам, Егупин, ни к чему, — уже спокойно говорил за стеной Чалый, — я вам отдам только половину… Это ведь и так очень много. А? Как вы считаете? Я даже мог и не говорить вам, что столько получил?

Егупин прорычал что-то нечленораздельное.

—

И потом, Егупин, переезжайте на другую квартиру. Не будем хоть мерзнуть встречаясь. Я вам подкину адресок…

—

Я не буду переезжать, — буркнул Егупин, — Это исключено. Смешно я буду выглядеть, перевозя на саночках свои вещи…

—

Ну да, я ведь забыл про ваше барахло. Все скупаете за пайки?

—

Ну вот что, — вдруг твердо, каким-то изменившимся, звонким голосом сказал Егупин. — Мы торчим здесь, Чалый, уже не один час. Обо всем условились, встречаемся через неделю. Теперь отдавай мои монеты— и расходимся… Все монеты… — В его голосе слышалась угроза.

—

Идите вы к черту со своими монетами! — заорал Чалый. — Можете подавиться ими. Но больше я не имею с вами никаких личных дел. Только здрасьте и до свидания…

Видимо, Чалый пошел к выходу. И в это время Егупин крикнул:

—

Здесь только сорок! Ты что?..

Чалый выругался грязно, и Гаврилов услышал, как в стену глухо ударились кинутые им монеты. Одна звякнула обо что-то, а несколько монет влетели через дверной проем, упали в комнате, где сидел Гаврилов.

За стенкой слышались какая-то возня, шорох. Похоже, что Егупин ползал на коленях, искал монеты.

«Почему не идет мама? — подумал с тоской Гаврилов. — Что-то с ней случилось. Что-то случилось…»

Гаврилов очнулся от резкого света.

—

Кто? Кто здесь? — истерически взвизгнул Егупин.