Антология советского детектива-43. Компиляция. Книги 1-20 (СИ) - Любимов Михаил Петрович - Страница 778

– Первое время…

Его прервал звон будильника. Бродяга дрогнул и впился вопросительно в портфель. Для усиления нелепости Знаменский растер меж ладоней лист герани, кабинет наполнился пряным запахом. (Герань Маргарита Николаевна держала против моли.) У бродяги ноздри чутко раздулись, он кашлянул и продолжил:

– Первое время посылал. Потом реже.

– Не припомните приблизительно, когда и какие суммы?

– Мало посылал, мало! Чувствую, к чему ведете. Мать старуха, а я сильный мужик.

Эх, разве такого проймешь? Вот если б у меня выросла третья нога либо рыбья чешуя поверх брюк…

– Ну, самый крупный из переводов какой был?

– Оставим это. Совестно, понимаете?

– Нет, не все еще понимаю. Но надеюсь, пойму.

– Что поймете?

– Вас.

– Что во мне непонятного?

– Очень многое. К примеру, уровень культуры при подобном образе жизни.

Все-таки будильник я опять заведу.

– Нынче все культурные пошли. А я все же десятилетку кончил. Даже две пятерки в аттестате имел. Много повидал. С разными людьми встречался. Замечал, перенимал.

– Верно, две пятерки, – щелкнули бусины четок. – По химии и по географии. Но почему-то ни одного города не можете назвать.

Бродяге неприятна была осведомленность следователя.

– Говорите, перенимали. Но чтобы перенимать, надо сходиться с людьми довольно тесно. А кочевой быт приучает к одиночеству.

– Оно вроде и так – все настороже. Но и легкость нужна. Чтобы с любым встречным – общий язык.

– Между тем в камере, где вся обстановка толкает к общению, вы держитесь обособленно. Опять скажете, нарушаю законность? Нет, ваше поведение фиксируется в карточке. Кроме того, есть надзиратель, он поневоле все видит. Естественно, я поинтересовался. Даже проглядел ваш библиотечный формуляр.

Четки – удобное приложение для рук, в эти мелкие движения сбрасываешь лишнее возбуждение.

– Рад, что мы с вами сегодня так откровенны… В тот раз я сгрубил, вы уж извините.

– Я задал вопрос.

– Ах, да. Народ, знаете, в камере неподходящий: мошенник, кладовщик, учитель какой-то. Что я для них?

– А по-моему, вы пользуетесь авторитетом. Кстати, за вами числится драка. И, кажется, вы применили тогда особый болевой прием. Что это было?

– Ей-богу, не знаю. Научил один парень еще в плотницкой бригаде. Если будет, говорит, кто к тебе лезть, сделай так – сразу отстанет.

Неопределенный жест, не проясняющий суть приема.

– Ну, хорошо, поговорим немножко о литературе.

– Гражданин следователь, разрешите спросить.

– Пожалуйста.

Сейчас ринется в атаку.

– Законом установлен срок для следствия?

– Да.

– Этот срок кончился.

– Не спорю.

– Все сведения про меня подтвердились. Больше ничего не требуется!

– Я счел нужным продлить срок.

И еще продлю, чего бы ни стоило!

– Есть постановление прокурора?

– Есть.

– Прошу ознакомить.

– Я не обязан предъявлять этот документ.

– Порядочки!

Будильник. А кстати – обеспечит перерыв в словопрениях. Все, захлебнулся. Теперь извлечем письма. Можно, к примеру, где попало ставить знаки препинания: «Привет, Павлик! С Новым? годом? тебя? Колю? и Маргариту! Николаевну! Наши, все, шлют, самые, лучшие, пожелания».

– Вы же говорили, что спешить некуда, – этак небрежно между делом.

– Начало надоедать. Сами толкуете, что в колонии лучше. Если вкалывать, можно через год выйти, а?

– И решили осесть под Курском?

– Пора.

– Пора бы. Только зачем вы тогда старательно перечитали все, что было в библиотеке по Средней Азии?

Вопрос проник под броню и поразил чувствительную точку.

– Заявление об отводе следователя я должен подать вам или через местную администрацию?

– В любом случае оно будет тотчас передано прокурору. Но пока прошу ответить.

– Запишите: время нахождения под стражей я использовал для самообразования в различных областях, в том числе в области географии.

В дверную щель просунулся конвойный.

– Я не вызывал.

– Вам просили сказать…

Что-то не предназначенное для ушей бомжа. Конвоир зашептал Знаменскому на ухо, тот почти испугался.

– Уведите в бокс. А… того товарища – сюда.

Бокс – это стенной шкаф в тюремном коридоре, в него при нужде запирают арестанта; там темно, тесно и скверно, и бродяга повиновался нехотя. Тем паче, что почувствовал волнение следователя и угадал, что чей-то визит имеет касательство к делу.

Крепко зажав четки, Знаменский ждал.

Щуплый конвоир с физиономией крестьянского подростка бережно ввел слепую старуху и поставил среди пола ее корзину, обвязанную вышитым фартуком.

Знаменский шагнул в сторону, давая понять, что уступает женщине стул. Конвоир усадил ее.

– Это товарищ следователь.

– Здравствуйте, Варвара Дмитриевна. Никак не ожидал, что вы приедете. Вас кто-нибудь проводил?

– Одна.

– Как же вы добрались? Как нашли?!

– Ничего. Свет не без добрых людей.

Ловя звук, она приподняла лицо, и Знаменский опустился на табуретку, чтобы не витать могущественным духом где-то сверху.

– Наш участковый пришел ко мне, говорит, Петя объявился… в тюрьме. Другой раз пришел – карточку спрашивает, где он мальчиком… Так нехорошо стало на сердце… поехала, – нащупав за пазухой, она вынула фотографию, разгладила на столе. – Который стоит. В белой рубашечке.

Знаменский машинально посмотрел.

– Что он сделал? Сказать можно?

– Задержан без документов. Много лет не работал, бродяжничал.

– Как же это, господи!.. Почему к матери не пришел?! Голодный, холодный… господи!

Ужасно, что она приехала. К чужому сыну. К сукину сыну!

– Да неуж за это судят?

– Варвара Дмитриевна, – с трудом выдавил он, – если человек не работает и не побирается, чем он живет?

Старуха несогласно помолчала.

– Мне с Петей свидеться дадите? За тем ехала. И вот – яблочков ему везла, курских.

– Свидание – пожалуйста. Только Федотовых на свете много. Вряд ли ваш.

– Что вы! Участковый же два раза приходил. Твой, говорит, Петька в Москве.

Бедная женщина. Как она перенесет? Но выбора нет…

Коротким емким взглядом охватил бомж ее, деревенскую кошелку и оцепенело застыл.

– Что ж вы, Федотов, не подойдете к матери?

Тот дернулся, как от тычка в шею. Федотова поднялась навстречу, замирая от горя и радости.

– Петенька… – пошарив в воздухе рукой, тронула его грудь.

Бродяга поспешно улыбнулся, шепнул:

– Мама.

Руки матери медленно скользили, поднимались. Когда пальцы коснулись щек, лицо его исказилось брезгливостью, и в тот же момент он ощутил, что выдал себя и следователю, и ее «видящим» рукам.

– А где же Петя?..

– Варвара Дмитриевна, я потом объясню. Вас проводят… подождите, пожалуйста.

Ну, сволота, ты мне заплатишь!

– Здесь для вас яблочки. Курские! А это вы в возрасте пятнадцати лет, в белой рубашечке.

Бродяга сокрушался:

– Ах, воспользоваться страданиями чужой матери… Я не понимал возможных последствий. Ах, больше – клянусь вам! – ни слова лжи…

Допрос продолжался. Последний допрос тет-а-тет (что выяснилось позднее).

Передавая Томину суть происшествия, Знаменский все еще клокотал.

– Теперь он – Марк Лепко, проворовавшийся кассир!

– Много взял?

– Пятьдесят рублей.

– Шутишь!

– Ничуть. Такая, понимаешь ли, совестливая натура – пропил полсотни и ушел куда глаза глядят. Притом как выбрано место действия! Геологическая партия в Якутии, шесть лет назад.

Томин присвистнул.

– Но навалилась печаль похуже – где подлинный Петр Федотов?

– А что говорит новоиспеченный Лепко?

– Ненароком познакомились на каком-то полустанке, выпили, Федотов рассказал о себе.

– Случайному знакомому рассказывают просто истории из жизни. Без точных фактов.

– О чем и речь! Он имеет адреса, даты, анкетные данные. Меня гнетет разработанность легенды. Чем кончилось для Федотова это знакомство?