Антология советского детектива-43. Компиляция. Книги 1-20 (СИ) - Любимов Михаил Петрович - Страница 827

И вот «Подпасок» и рентгеновские снимки перекочевали в кабинет Томина. Здесь же искусствовед Обнорский, знаток и энтузиаст своего дела.

Томин с любопытством разглядывает стоящую на стуле картину, которая изображает паренька в лаптях, сидящего на пеньке с ломтем хлеба и огурцом в руках. На заднем плане пасется стадо коров. Томин ловит себя на том, что запоминает их расположение, и встряхивается:

– Первый раз в моей практике приходится заниматься картиной. Да еще двухслойной!

Обнорский подносит рентгеновский снимок к окну и показывает Томину на просвет. Из-под фигуры деревенского оборвыша проступают контуры другого изображения.

– «Инфанта с яблоком»! – благоговейно произносит искусствовед.

– И вы ручаетесь, что это действительно семнадцатый век и действительно подлинник?

– Ручаться не ручаюсь, инспектор, потому что картина записана. Чтобы убедиться окончательно, надо «Инфанту» раскрыть, то есть удалить отсюда этого чумазого отрока.

– И уничтожить следы преступления? Если налицо преступление.

– Понимаю-понимаю. Я произвел лишь маленькую расчистку – вот, на месте подписи. Подпись сомнений не вызывает. Перед нами Веласкес!

Обнорскому очень хочется, чтобы Томин полюбовался подписью великого художника. Томин наклонился, посмотрел… Но что может сказать ему эта вязь латинских букв?

– Разве подпись нельзя подделать? – скептически спрашивает он.

– Сколько угодно! Но бессмысленно, если картина не отвечает имени. Есть множество холстов без подписи, однако мы с уверенностью определяем художника. Не подпись создает шедевр!

– Иностранцу могли всучить фальшивку.

– Я не убежден, что иностранцы сплошь умны и эрудированы. Но надо иметь необъятный карман и вот столечко рассудка, чтобы покупать Веласкеса, в котором ничего не смыслишь!

– Сочетание тугого кармана и тощего интеллекта в природе известно, – усмехается Томин. – Обозначается научным термином «богатый дурак»… Кстати, что толкнуло таможенника проверить картину?

Обнорский смеется:

– Полагаете, его поразил глупый вид иностранца?

– А почему нет? Ладно, вернемся к нашим коровам, – он оборачивается к «Подпаску». – И все же допустим, что под ним не оригинал.

– Давайте допустим.

– По части надуть интуриста есть гениальные умельцы! А может, он сознательно приобрел копию? Добротную копию, с которой сам собирался кого-то надуть. А?

– Копию легче вывезти откровенно, – терпеливо объясняет Обнорский. – Конечно, авторская копия или вариант картины имеют огромную ценность и вывозу не подлежат. Но здесь ни то, ни другое.

– Почему?

– Веласкес написал «Инфанту» незадолго до смерти. Он физически не успел бы ее повторить… Когда-то давненько я видел ее в Москве у Таланова. Дивное полотно! В пятидесятых годах, к сожалению, перекочевало в провинцию.

– Да, я навел справки. Таланов уехал на родину и там умер. А коллекцию завещал краеведческому музею.

– Вот как?! Но в таком случае… что же произошло с «Инфантой» дальше?!

– Ничего. Ни-че-го! По сведениям Управления культуры, тихо-мирно висит на своем месте в музее.

Обнорский ошеломленно смотрит на Томина, понимая теперь, чем вызвана его дотошность и недоверчивость.

– Невероятно!.. Нет, поистине невероятно!.. – бормочет он.

Редко доводится Томину посиживать в кабинете. Но еще реже вырывается он из Москвы. Так что с удовольствием шагает по улицам заштатного городка. Цель – краеведческий музей в бывшем купеческом особняке.

Город древний, особняков хватило и райкому, и райсовету, и множеству управлений с неудобочитаемыми вывесками, и милиции. Прочие дома и домишки печально ветшают, но остаются живописными и после столичных коробок ласкают взор.

Встреча с директором Пчелкиным, заурядным мужчиной средних лет, происходит в главном зале музея. Стены увешаны картинами. Бархатным канатом отделен уголок с мраморным столиком и старинными креслами.

Возвращая Томину его удостоверение, директор замечает:

– Здесь вы помоложе… Присаживайтесь, – и отцепляет канат.

– На музейную мебель?

– Что ей сделается?

Оба садятся.

– Я к вам насчет «Подпаска с огурцом», – пускает Томин пробный шар.

– Насчет кого? – изумляется Пчелкин.

– Так называется картина.

– Первый раз слышу. Чья она?

– Автор, к сожалению, неизвестен.

– Хм… А чем же этот подпасок интересен для угрозыска, кроме, простите, огурца? – острит директор.

– Парнишка замешан в темных махинациях… У вас там не Веласкес?

– Он самый! – гордо подтверждает Пчелкин. – «Инфанта», то бишь испанская принцесса. Я, если честно, в живописи не ахти, но тут явно чувствуется классика, верно?

– Я тоже не ахти.

– Тем не менее обратили внимание. А понимающие туристы, те прямо ахают и сразу – за фотоаппараты!

– Да?.. Скажите, товарищ Пчелкин, почему вы не сообщили в Управление культуры о краже в музее?

Пчелкин ошарашен:

– П-позвольте… О чем вы говорите?

– Кража восьми картин из собрания Таланова полгода назад.

– Но… никакой кражи не было!

– Как же не было, когда была. Мне рассказали здесь в милиции через десять минут после моего приезда.

– Не было кражи! – горячо протестует директор. – Была попытка . Неудачная попытка, которую ваши коллеги немедленно пресекли. Вы же видите – все возвращено, ничего не пропало!

– Это еще вопрос. Недавно «Инфанту», разумеется тоже с яблоком и с подписью Веласкеса, пытались вывезти за рубеж. Для маскировки ее переодели подпаском.

– Да вот же она!

– Точно ли она?

Пчелкин вскакивает, подходит к картине справа, слева, вглядывается.

– Ну конечно, она… Все то же самое. Даю вам честное слово!

– Честного слова мало, сами понимаете. Придется забрать вашу «Инфанту», чтобы специалисты могли их сравнить – которая подлинная.

Пчелкин с трудом усваивает новость.

– Картина чрезвычайной ценности, – нервно говорит он. – Я буду ее сопровождать.

– Отлично. А я буду сопровождать вас. Отправимся в среду утренним поездом.

Помимо директора визит Томина в город взбудоражил и еще кое-кого. Поздним вечером из вокзальной будки междугородного телефона-автомата звонит грубоватый дюжий мужик, слишком физически здоровый и флегматичный, чтобы всерьез тревожиться, пока петух не клюнет.

– Извиняйте, что разбудил, – гудит он в трубку. – У нас тут легкий шухер в музее… Нет, я с вокзала звоню, по московскому автомату… Один момент. – Опускает монету. – Столичный майор приехал, Пчелкина тянет… Да уж он вещички складывает… Картину какую-то опечатали, сказали с собой возьмут. Момент… – В прорезь отправляется следующая монета. – Ни-ни, я ничего не шебаршусь, я помалкиваю… И в котельной у меня был, глядел… Ага, понял. Все будет оки-доки… Маруська привет и поцелуй передает. Соскучилась, говорит. Ладно… Ладно, буду телефонировать.

В кабинет начальника следственного отдела Скопина входит Знаменский.

– Сообщение Томина прочли? – спрашивает Скопин.

– Прочел, Вадим Александрович.

– Садитесь. Есть указание прокурора возобновить дело о краже из музея. Что я вам и предлагаю.

Он передает Знаменскому тоненькую папку, почти пустую еще.

– Если выйдет, может выйти любопытно, – улыбается Пал Палыч.

– Почему «если»? Смущает непривычность материала?

– Немножко, товарищ полковник. Хочется хотя бы дождаться возвращения Томина.

– Не имеет смысла. Вы упустите несколько дней.

Знаменский перелистывает документы в папке.

– Найдите квитанцию комиссионного магазина. Нашли? Ваши соображения?

Пал Палыч молчит минуту, прикидывает.

– Выяснить, кто сдал в магазин «Подпаска». Если удастся – кто его купил. Попробовать установить, пряталась под ним уже тогда другая вещь или «Подпаска» приобрели ради образца, чтобы скопировать поверх главной картины и иметь товарный чек для таможни. Такой пока круг вопросов, Вадим Александрович