Антология советского детектива-43. Компиляция. Книги 1-20 (СИ) - Любимов Михаил Петрович - Страница 833

– Ну… в принципе так.

– Очень хорошо, – подытоживает Зыков первый этап допроса. – Почему возникла острая необходимость продать «Подпаска»?

– Разве я сказал «острая необходимость»? Он просто не подходил мне.

– Сколько у вас сейчас картин?

– Шестьдесят четыре.

– Сколько лет вы занимаетесь коллекционированием?

– Лет двенадцать.

– За это время вы расставались с некоторыми полотнами?

– Естественно. Иначе коллекцию не соберешь.

– Какие еще картины вы продавали в комиссионный?

– Больше никаких. Между прочим, вы уже спрашивали.

– Возможно. – Зыков игнорирует обидные нотки в тоне Кипчака. – Вам не кажется странным, товарищ Кипчак, что, впервые за двенадцать лет обратившись «на авось» к услугам магазина, вы получили неожиданно хорошую цену? И что «Подпасок» был немедленно куплен иностранным туристом?

– Да, немного странно.

– Как вы объясняете, что единственную сданную вами картину, причем «плохонькую», купил человек, пожелавший увезти ее за рубеж?

– Откуда же мне знать! – волнуется Кипчак. – Мой приятель держит пошлый пейзаж за то, что там колодец напоминает ему родную деревню.

– Кому вы показывали пастушка до продажи?

– Да все видели, кто ко мне ходит.

– Уточняю вопрос: кому вы показывали картину, сообщая, что собираетесь сдать ее в комиссионный магазин?.. Жду ответа.

– Я пытаюсь припомнить… Нет, никому.

– Отчего же вы скрывали свое намерение?

– Скрывал?!

– Товарищ Кипчак, двенадцать лет вы реализовывали картины через друзей-приятелей и, по-видимому, они всегда были в курсе, что именно вы готовы продать. Но вдруг вы решили прибегнуть к помощи магазина. И никому об этом не заикнулись, ни с кем не посоветовались. Это ваши собственные слова, я ничего не присочинил.

– Да, но впечатление, будто я в чем-то повинен… – Кипчак оскорбленно вздергивает подбородок.

– Помилуйте, задача следствия – тщательно выяснить обстоятельства дела. Чем я и занимаюсь строго в рамках закона. Так почему вы скрывали намерение сдать «Подпаска» на комиссию?

– Как хотите, пусть скрывал… хоть я не скрывал, а получилось само собой. В нашем кругу он ровно никого не интересует. Что толку было разговаривать?

– Зачем же вы приобретали неинтересную вещь? Кстати, за сколько?

– Я не приобретал. Получил при обмене стенка на стенку.

– Не понял.

– Ну… ну это, когда говорят: давай махнемся – все, что у тебя висит на этой стене, на все, что у меня на той. Стенка на стенку.

– Цель подобного обмена? Попрошу подробно и вразумительно.

– Пожалуйста. – Кипчак обрадован возможностью поговорить наконец по-человечески. – Видите ли, каждое квалифицированное собрание отражает некий принцип. Даже развесить картины нельзя тяп-ляп. Должна рождаться гамма в цветовом сочетании, определенное взаимодействие полотен. Я, например, стараюсь найти в стене центр тяжести для глаз, от которого уже пойдет движение к периферии. Ну, словом, тут разные соображения, годами бьешься. И вот иногда наступает момент, когда все выстроено, и кончено – ни убавить, ни прибавить. То есть прибавить можно бы, но квартира не резиновая. Получается, надо остановиться. Для коллекционера немыслимо! Тогда разом идешь на большой обмен и опять при деле: выстраиваешь заново. Но некоторые полотна начисто выпадают, как, например…

– Ясно, достаточно. С кем и когда вы произвели обмен «стенка на стенку»?

– С Васей Кротовым из нашего же НИИ. Три месяца назад.

Зыков встает и поворачивает к Кипчаку «Подпаска», стоявшего до тех пор лицом к стене.

Кипчак, не заметив поначалу разницы, смотрит на Зыкова, ожидая новых вопросов. Затем физиономия его приобретает недоумевающее выражение.

– Позвольте… Это что же такое?..

Нарядное, полуцерковного типа здание Центральных реставрационных мастерских уже издали манит стариной. Сюда входят Зыков и Пчелкин – директор краеведческого музея.

В одном из внутренних помещений они застают художников-реставраторов: ласкового пожилого мужчину и молодую женщину.

– Здравствуйте. Следователь Зыков.

– Все понятно, все понятно. Милости просим, – улыбается художник и представляет женщину: – Ирина Александровна, моя верная соратница. Вместе изучали обе ваши картины. Вернее, даже три, ибо одна, так сказать, совмещенная. Присаживайтесь, пожалуйста.

– Я попрошу вас популярно объяснить товарищу директору, к каким вы пришли выводам и каким путем.

– Ирочка, поверните холст.

Женщина поворачивает «Инфанту», прибывшую из музея, лицом к сидящим.

– Прежде всего, голубчик, – говорит художник Пчелкину, – мы проверили белила. Вплоть до двадцатого века художники поголовно пользовались свинцовыми белилами, иных не существовало. С появлением же цинковых белил свинцовые из обихода исчезли. Так вот, мы берем картину и в темной комнате освещаем ее кварцевой лампой. Свинцовые белила при этом выглядят белыми, а цинковые – зелено-желтыми. Ваша картина, к сожалению, написана цинковыми, следовательно, в двадцатом веке.

– Так просто? – переспрашивает Пчелкин с некоторой даже иронией.

– Методика отработана, мы часто устанавливаем датировку полотен.

– А вы не могли бы наглядно продемонстрировать? – просит Зыков.

Женщина кивает с готовностью.

– Все под рукой. Хотите? – обращается она к Пчелкину. – Тогда пошли. Я возьму что-нибудь старое для сравнения.

Пчелкин бережно поднимает «Инфанту» и уносит вслед за художницей в соседнее помещение. Там гаснет свет.

– Пусть полюбуется, ему полезно.

– Бедолага, – сочувствует художник.

– Растяпа он! Если не хуже. Экспертизы у вас готовы?

– Да, вот одно заключение, вот второе.

Он передает Зыкову акты экспертиз, затем поворачивает лицом к нему другое полотно. Это пресловутый «Подпасок». Расчищенный участок теперь значительно больше.

– Обнорский был совершенно прав. Там, внизу, подлинный авторский слой. Там – «Диего де Сильва Веласкес. 1599-1660». Взгляните, какие мягкие, свободные, разнообразно положенные мазки различной величины, формы и плотности.

Возвращаются художница и Пчелкин. С убитым видом он несет фальшивую «Инфанту».

– Действительно что-то светится… по-разному… – Тут Пчелкин замечает «Подпаска». Взор его зажигается ненавистью и сами собой сжимаются кулаки. Неряшливый парнишка кажется ему почти живым врагом, которого хочется отлупить нещадно.

– Это тот самый прохвост с огурцом?! И под этим пугалом огородным… Нет, этого просто не может быть!

– Рад бы вас утешить, голубчик, да нечем. Мы и второй способ испытали – рентгено-флуоресцентный. В разные периоды, видите ли, один и тот же цвет, например, синий, достигался красками разного химического состава. Синий пигмент в вашей «Инфанте» содержит и железо, и кобальт. Художник употреблял красители современного фабричного изготовления.

– Я не знаю про железо и про кобальт, но она же старая картина! – Пчелкин снова хватается за свою «Инфанту». – Вы посмотрите – на ней трещинки по всей поверхности. Возьмите лупу…

– Без лупы вижу. Но ваши трещинки… Растолкуйте ему, Ирочка.

– Есть несколько мошеннических приемов, с помощью которых можно быстро состарить полотно, – объясняет женщина. – Например, пишут картину в тепле, потом выставляют за окно, потом снова в тепло. Иногда откроют холодильник и прямо к нему привяжут. Естественно, краски трескаются, но трещинки другие. Это, – указывает она на «Инфанту», – не след веков, а холодильное производство.

– Не могу поверить, такая красивая!

Пчелкин немного оправился от пережитого потрясения и, сидя в кабинете Зыкова, намерен упорно защищаться.

– Ну теперь я жду подробного и правдивого, подчеркиваю – правдивого, рассказа о том, как стало возможным, что в музее произошла кража, – строго начинает Зыков.

– Не знаю, как стало возможным. Моей вины тут нет.