Антология советского детектива-44. Компиляция. Книги 1-20 (СИ) - Самбук Ростислав Феодосьевич - Страница 415

Запах действительно был не из приятных. Десантники поторопились отъехать от птичьего базара.

К северу остров сужался и заканчивался длинной песчаной косой. По ней ползали тучные ластоногие звери.

— Никак тюлени! — воскликнул Семибратов.

Галута снисходительно улыбнулся. Он был коренным дальневосточником, к тому же матросом, повидавшим на своем веку всякого морского зверья.

— Для тюленей, товарищ младший лейтенант, малость великоваты.

— А что же это тогда?

— Сивучи. Каждая такая тушка центнера на три-четыре.

— Между прочим, сивучи, я слыхал, тоже тюлени, — пряча усмешку, сказал Сазонов. — Семейство ушастых тюленей.

Звери были великолепны. Огромные, мускулистые, они величественно лежали на берегу неподвижными темно-серыми глыбами. Длинные белые усы украшали клыкастые свирепые морды. Могучие, широкие ласты лениво шевелились на песке. Завидев приближающуюся шлюпку с людьми, самый крупный сивуч, очевидно вожак, повернул свою гордо посаженную голову и заревел. Зверь как бы предупреждал: берегись!

— Ну и зверюга! — Галута перестал грести. — А что вы думаете, ведь цапнет не за понюшку табаку. Ребята у нас рассказывали…

— Давай, давай поближе, — беспечно сказал Семибратов, — сойдем тут на берег.

Вожак медленно повернулся к людям широкой грудью, исполосованной рубцами — следами свирепых схваток с соперниками. Еще минуту назад сонные и неподвижные, глаза зверя расширились и в упор уставились на пришельцев. В них появился злой огонек. Сивуч пошевелил пышными усами и, широко раскрыв пасть, грозно заревел. Перевитые тугими мышцами ласты напряглись и нервно ударили по песку. Вожак бросал вызов и был готов к бою с неведомыми врагами. Но «враги» не испугались трубного рева. И тогда вожак опасливо попятился, а в его темных глазах мелькнул страх. Сивуч стал медленно отползать, все еще рыча и не теряя чувства собственного достоинства.

— Гляди, боится! — Галута засмеялся.

Время шло к вечеру. Путешественники решили переночевать на берегу в кустарнике. Галута загнал шлюпку в небольшую бухту и крепко привязал ее к коряге. Развели костер, чтобы приготовить еду. Семибратов и Сазонов углубились в кустарник. Их окружили заросли шиповника. Краснобокие, крупные, как яблоки-дички, плоды были кисловаты.

— Лучшее средство от цинги, — заметил Семибратов.

— А вон, глядите, товарищ младший лейтенант. — Сазонов показал в сторону. — Жимолость. Эх, сколько ее тут! Тоже съедобная штука.

Сизые продолговатые ягоды жимолости были сочными и по вкусу напоминали голубику. Попробовав их, Семибратов задумчиво спросил, нельзя ли эту ягоду посушить на зиму.

Сазонов остановился и пристально посмотрел на него. Неужели командир десантников тоже так думает? Сазонов уже давно пришел к выводу, что не исключена возможность зимовки на острове. Все те планы, что предлагались десантниками для установления связи с Большой землей и вызывали так много споров, были нереальны. Он, как моряк, лучше, чем кто-либо другой, понимал это. С океаном шутки плохи. На шлюпке никуда не доплывешь, а некоторые горячие головы требуют этого. Сазонов решительно выступил против. Посылать человека в шлюпке в открытый океан — значит заранее обрекать его на верную гибель. Вероятность добраться куда-нибудь настолько ничтожна, что ее просто не следует принимать во внимание. Что же касается постройки плота — идея принадлежала Воронцу, — то для этого на острове не было подходящего леса. Деревьев мало, и все они хилые, низкорослые, а каменная береза, что растет в роще близ лагеря, и на воде-то не держится, тонет.

Сазонов еще раз внимательно посмотрел на Семибратова. Честно говоря, тот удивлял его все больше и больше. Он как-то не предполагал прежде в командире десантников таких качеств, как выдержка, дальновидность. Семибратов оказался не совсем таким, каким представлялся Сазонову вначале. И чем лучше узнавал его, тем быстрее росла симпатия мичмана к молодому офицеру. Семибратов был, конечно, молод. Отсюда шли и некоторая его горячность, излишняя категоричность суждений, неоправданная боязнь за свой авторитет. Но не это определяло характер Семибратова. Младший лейтенант оказался твердым, думающим, волевым командиром, и это было главным. Причем, как уже заметил Сазонов, Семибратов думал не о себе, а о людях. И те чувствовали это, понимали.

— Интересно, а мясо сивучей съедобно? — после паузы снова спросил Семибратов.

— Вероятно, съедобно. Только рыбой, пожалуй, будет пахнуть, — отозвался Сазонов.

— И шкуры их тоже можно использовать, на теплую одежду например, — оживленно сказал Семибратов.

— По всей видимости, можно. — Сазонов невесело улыбнулся и, помолчав, осторожно спросил: — Полагаете, нас списали?

Некоторое время Семибратов шел молча, раздвигая кусты руками. Сазонов уже решил, что его вопрос останется без ответа, но Семибратов заговорил:

— Да, Трофим Игнатьевич, нам нужно быть ко всему готовыми. Может, война уже и кончилась, кто знает. Но только не для нас. Мы по-прежнему остаемся на фронте. Пусть не в первом — во втором эшелоне, все равно на фронте.

Он впервые назвал мичмана по имени-отчеству, и тот почувствовал, как уважительно это прозвучало. Захотелось ответить тем же — доверием, участием, сказать: «Держись, сынок! Впереди еще много такого, что будет нелегко пережить. Но ты должен выстоять. Иначе нельзя. Мы верим тебе…» Вместо всего этого он сдержанно сказал:

— Верно, командир, рассчитывать нам следует только на себя.

Мичман произнес это буднично и просто. И лишь короткое «командир» (так обычно звал Семибратова Мантусов) выдало волнение Сазонова.

Они вышли на небольшую полянку. Слева блеснуло озеро, полузаросшее осокой.

— Одного не пойму, — задумчиво произнес Семибратов, — если японцы держали здесь гарнизон, должен же быть остров на карте? А его нет.

— А казарма-то у японцев совсем новая, — заметил Сазонов.

— Ну и что?

— А то, что, может, год-полтора назад тут и вовсе никто не жил.

— Думаешь, остров был необитаем?

Они и сами не заметили, как перешли на «ты».

— В войну японцы захватили немало островов, никогда им не принадлежавших. Все могло случиться.

— Где же мы тогда находимся?

Сазонов вздохнул, взял прутик и стал чертить им на песке.

— Тут, на севере, Камчатка. Рядом — Командоры. Внизу — Хоккайдо. Между ними огромная Курильская гряда. Знаешь, как ее называют? Архипелагом тысячи островов. Тысячи! — повторил Сазонов многозначительно. — Западнее — Охотское море, восточнее — Тихий океан.

— Ну и что? — снова нетерпеливо спросил Семибратов.

— Ничего. — Сазонов пожал плечами. — Если ночью нас несло на норд-ост, что наиболее вероятно, то мы здесь, в океане. — Сазонов ткнул прутиком в песок.

— И далеко?

— Не знаю. Остров, может, даже к Курильской гряде не относится. Да и вообще в этой части океана еще немало неисследованных клочков земли.

— Невеселая перспектива! — Семибратов лег на спину и заложил руки под голову.

В далекой синеве плыли редкие сизые облака. Небо сквозь них казалось туманным и еще более таинственным. Оно всегда манило Семибратова. Когда-то он мечтал пойти по стопам отца — стать летчиком и испытывать новые машины. Они жили тогда в большом городе, недалеко от авиационного завода. Самолеты взлетали над самыми крышами поселка и свечой уходили вверх, исчезая в далекой, недоступной синеве. Наблюдая за ними, он пытался угадать, что там, за самыми-самыми высокими облаками? И никак не мог представить бездонности неба.

Когда его призвали в армию, шел сорок четвертый год. Отец погиб в сорок третьем. Семибратов попросился в авиацию. Но военком сказал ему: «Сейчас война, и надо все свои желания подчинять ее законам. Пойдешь в артиллерийско-минометное училище. Так нужно!» И пришлось ему вместо самолетных винтов крутить лошадиные хвосты: орудия были тогда еще на конной тяге.

Взвод поднимался в пять утра, и курсанты шли чистить лошадей. После занятий опять шагали на конюшню и снова чистили мохнатых битюгов из артиллерийских упряжек. Конский пот въедался в тело. Его ничем нельзя было вытравить. Лей на себя хоть флакон одеколона, два раза в день стирай обмундирование — ничто не поможет: от тебя за версту будет разить конским потом. А какой девчонке это понравится? Один танец с тобой станцует и сразу же: «Извините, у меня что-то голова кружится…» Ну кому охота нарваться на отказ? У парня должна быть своя гордость!