Антология советского детектива-44. Компиляция. Книги 1-20 (СИ) - Самбук Ростислав Феодосьевич - Страница 425

— Нельзя! Возвратная волна!

Мантусов попытался отстранить его, но Семибратов положил ему сзади руку на плечо.

— Отставить! — устало сказал он. — Поздно.

На горизонте снова вспух океан. На миг застыл, будто не решаясь двинуться дальше. Жалобно заскулил Топтун.

Волна снова медленно прошлась по берегу. Еще раз основательно тряхнула скалы. Недовольно ворча, так же неторопливо отступила. Ровный, без единой морщинки песок лежал там, где еще совсем недавно стояла казарма, подальше торчали огромные гранитные валуны, а между ними виднелась чудом застрявшая шлюпка…

Десантники ошеломленно смотрели на пустой берег. Случившееся не укладывалось у них в голове. Потом раздался сдавленный голос Комкова:

— Что же это такое, мама родная! Такая беда! И человека не стало…

Сазонов подошел к Комкову и, посмотрев на Ясуду, стащил с головы бескозырку. Потом наклонился и осторожно, точно боясь потревожить японца, закрыл ему глаза.

Последствия цунами оказались более чем печальными. Десантники лишились не только жилья. Пропали их одежда, оружие, инструменты, почти все запасы продовольствия, которые заготовили на зиму. Вода залила грот, где хранились продукты. Пострадали и запасы соли, спрятанные в расщелине. Во взводе остался один автомат, тот, что был у часового, сорок патронов к нему и пистолет с двумя заряженными обоймами.

Ясуду похоронили на берегу. Молча постояли над могилой с обнаженною головою. Затем Мантусов построил взвод и доложил Семибратову, что все бойцы налицо.

Семибратов посмотрел на солдат. В обтрепанных гимнастерках и драной обуви, они стояли перед ним и ждали. С какой-то особой остротой он почувствовал, что люди ему верят, и от того, что скажет сейчас им командир, зависит многое. Что же нужно сказать? Как найти слова, которые поддержали бы, вдохнули веру, помогли сохранить надежду? Надежду на жизнь. Пусть немного — пятьдесят, двадцать, даже десять процентов… Он согласен и на это, если только надежду можно мерить процентами. Семибратов почти физически ощутил ответственность, которая, казалось, тяжелой глыбой легла ему на плечи.

— Товарищи бойцы, — глуховато начал он, — мы с вами оказались в очень трудном положении. — Помолчав, младший лейтенант продолжал уже более уверенно: — Но наш долг, долг советских воинов…

Семибратов говорил, чувствуя, что слова его плохо доходят до сердец стоящих перед ним людей. Видно, он, их командир, не сумел ярко и точно выразить мысли и чувства, которые владели им. Ведь он верит. Верит в своих бойцов, в их разум, мужество, сплоченность. Без этого нельзя в борьбе. Без этого не выстоять. А они обязательно должны выстоять до конца, чего бы это им ни стоило!

И все же его поняли. Поняли даже то, что хотел он сказать, да не сумел. Лучше всех это выразил немногословный Мантусов. Когда Семибратов, замолчав, обвел взвод вопросительным взглядом, старший сержант кашлянул и пробасил:

— Все ясно, командир. Начнем сначала. Приказывай.

Строй одобрительно загудел.

И Семибратов так же буднично, словно ничего не произошло, проговорил:

— Начнем. Жить будем в пещере…

Вечер укутал побережье в холодный туман. Глухо, протяжно и тоскливо гудел океанский прибой.

— Ось як жалостно реве, — заметил Семенычев, прислушиваясь. — Когда жрал все наше хозяйство, жалости у него не було.

Он пытался зажечь фитиль от своего кресала, но искры сыпались веером, а фитиль не загорался.

— Ослепительно яркого света, други мои, как видно, не будет, — констатировал Комков.

Десантники перенесли в пещеру оставшиеся пожитки и разместились кто как мог. В пещере было сухо, пахло плесенью. Под сводами гулко раздавалось эхо.

— Дай-ка мне, Семеныч, — не выдержал Мантусов. — Разжечь надо.

— Хиба ж я не знаю, — обидчиво возразил Семенычев, но кресало послушно отдал помкомвзвода.

Однако и у Мантусова ничего не получалось. Его усилия разжечь огонь тоже сопровождались репликами Комкова:

— Первобытный пещерный огонь всегда добывался в муках. Эх, жаль, пропал мой шикарный певучий инструмент. Я сейчас пропел бы вам торжественный гимн в честь победителя над мраком неизвестности!

Фитиль все-таки затлел. Галута протянул Мантусову сухой мох. Вскоре в пещере весело потрескивал огонь, бросая на неровные своды багровые отблески. На углях испекли рыбу и молча поужинали. Семибратов распорядился выставить часового у входа и скомандовал «отбой». Через несколько минут в пещере наступила тишина. И тогда стало слышно, что пошел дождь. Он стучал монотонно, постепенно усиливаясь. Семибратов поежился, становилось холодно. Он подумал, что надо бы часовому в такую погоду разрешить укрыться в пещере. Хорошо, хоть у них есть крыша над головой. Иначе было бы совсем худо. Повернувшись на другой бок, Семибратов вдруг почувствовал сырость, пощупал чуть дальше — опять вода.

— Братцы, тонем! — крикнул кто-то.

Вода проникала в пещеру и постепенно прибывала.

Глава десятая

Утро застало десантников за работой. Дождь то прекращался, то сыпал вновь — мелкий, спорый, холодный. Мутная пелена затягивала океан. Мир сузился. В нем не осталось уже ничего, кроме дождя и ветра. Ветер налетал порывами, сердито вихрил между скал серую водяную пыль. Она оседала на камнях мелким бисером. Капли постепенно сползали, накапливаясь в выемке карниза.

Чтобы осушить карниз и сделать пещеру пригодной для жилья, нужно было отвести воду к обрыву, иначе она стекала внутрь. Инструментов не было, не считая трех ножей, случайно оставшихся в карманах у бойцов. Но Семибратов запретил долбить камень ножами — их надо было беречь. Поэтому работали, как выразился Комков, доисторическим методом — заостренными палками, камнями. Дело подвигалось медленно, хотя и сменяли друг друга каждые пятнадцать минут. Двое долбили, остальные ожидали своей очереди в пещере. В ней горел костер и было тепло.

Люди сидели молча, хмурые, невыспавшиеся, настроение было подавленное: все прекрасно понимали, в каком скверном положении они очутились. Тут было над чем подумать. Даже неугомонный Комков притих. Лежа у костра, он молча смотрел на огонь. Отблески пламени плясали в его черных глазах, отчего они сейчас казались глубокими и печальными. Сидевший у стены Семибратов смотрел на Комкова и думал: «Уж если Яшка загрустил, что ж тогда говорить об остальных. Так дело дальше не пойдет. Надо что-то предпринять, чем-то встряхнуть людей. Только кто бы подсказал, как это сделать…»

Семибратов устало закрыл глаза. Нет, никто за него решать ничего не будет. Он должен решать сам. Это только в сказках все делается по мановению волшебной палочки. Но сказки давно кончились. От той поры остались лишь приятные воспоминания.

…Коврик с тигрятами над кроватью. Тигрята почти живые. Мама вышивала их желтыми и черными нитками. А усы у них красные, карандашом нарисованные. Отец увидел и грозно спросил:

«Твои художества, Николай?»

Обычно он звал его Миколкой, а уж раз назвал Николаем, значит, сердится.

«Да ведь с усами-то лучше! У мамы, наверное, нет красных ниток…»

Отец засмеялся.

«Ладно, — говорит, — давай только сами признаемся. Ты сделал, а я разрешил».

Сквозь полуприкрытые веки Семибратову видны неясные в наступивших сумерках фигуры бойцов. Хоть бы кто догадался подбросить сучьев в костер. Можно, конечно, самому встать, но Семибратову не хочется шевелиться.

Ага, подбросили-таки дров. Блики от этого на стене стали ярче. В пещере душновато. От костра волнами плывет тепло. Телом овладевает приятная истома. Семибратов приваливается спиной к стене и чувствует ее шершавую поверхность. Он прислушивается к глухим ударам, доносящимся с карниза. Работы при таких темпах до вечера хватит, может, и на завтра останется. А ускорить нельзя: карниз узкий — не развернешься. Вдвоем только и можно работать. Остальные сидят без дела. Это хуже всего, когда человеку нечего делать. Тогда в голову лезут всякие ненужные мысли. Невольно начинаешь вспоминать прошлое. И тосковать. В прошлом у каждого из них есть светлые минуты, которые хотелось бы вернуть. Пономарев тут, конечно, неправ. Как он тогда сказал? «Жизнь наша — вроде этой воды, серая…» Горькое признание, если это так.