Антология советского детектива-44. Компиляция. Книги 1-20 (СИ) - Самбук Ростислав Феодосьевич - Страница 435

— Не надо, — сказал он тихо. — Я же серьезно… Раньше ты бы, не задумываясь, принял решение. И я, честно говоря, не уверен, что оно было бы лучшим. А теперь…

Он запнулся, не находя, очевидно, подходящего выражения. Но Семибратов понял его и так. Он снова чувствовал себя старше, опытней и понимал друга гораздо лучше, чем тот мог предположить.

Воронец присел на валун и кивнул в сторону океана.

— Вот нам живой пример диалектики. Помнишь, учили? Все течет, все изменяется, всякий раз новые краски, линии, звуки. И все же есть что-то постоянное, даже не поймешь сразу что… Я, откровенно говоря, долго не понимал.

— В радуге помимо семи цветов есть много оттенков, так, что ли? — напомнил Семибратов.

— Верно, оттенков действительно много. В этом Нина права. Но она всегда упускала другое…

— Что же именно?

— Оттенков-то много, а основных цветов — семь. Всего семь, — повторил Воронец. — И нам их никак нельзя забывать. Белое не следует путать с серым, а черное — подбеливать.

И опять Семибратов понял, что хотел сказать Воронец. Видно, вначале и он сомневался в правомочности их трибунала и, следовательно, в законности его приговора. Однако предательство есть предательство. Тут не может быть двух мнений.

Семибратов обнял друга за плечи. Он был благодарен Воронцу за то, что тот, сам, возможно, не подозревая об этом, помог ему принять окончательное решение.

— Ну, я пойду? — сказал Воронец. — По-моему, тебе надо сейчас побыть одному.

— Ладно. Иди.

Семибратов смотрел вслед другу. Тот шел легко и быстро, словно по ровной дорожке, а не по крутой каменистой тропе. Так ходят люди, привыкшие к горам. И Семибратов вспомнил, что Сергей вырос на Урале. В Донбасс приехал с родителями перед самой войной. Здесь и остался! Об этом говорилось на комсомольском собрании.

Они тогда крепко поссорились. Семибратов не мог простить ему дурацкой драки. Кулак — не лучший аргумент в споре.

Воронца направили в запасной полк. В канун Восьмого марта он должен был уехать на Дальний Восток. Нина прибежала на проходную, вызвала Семибратова.

— Ему нельзя на денек задержаться? — спросила она.

— Ты забываешь, что идет война.

— Не считай меня дурой, Николай. — Она гневно сдвинула брови. — Я знаю, что такое военное время.

— И тем не менее армейские порядки ты представляешь плохо.

Глаза Нины порыжели, как выжженная солнцем трава, но выдержка не изменила ей. Она резко повернулась к дежурному.

— Вы не смогли бы, товарищ лейтенант, проводить меня к начальнику политотдела? Очень прошу вас!

Она прошла мимо Семибратова, не повернув головы. Вернулась минут через пятнадцать и категорически объявила:

— Сегодня вечером жду вас к себе.

— Я не смогу прийти! — сказал Семибратов и совсем близко увидел яркую зелень ее глаз.

— Ты придешь, Николай. И Воронец придет. Пока!

Они, конечно, пришли. Только не вместе, порознь. Даже не поздоровались, настолько далеко зашла их ссора. Сидели в разных углах комнаты и молчали. Воронец листал старый журнал. Семибратов старательно разглядывал фотографии на стене. Нина принесла винегрет, сало, нарезанное мелкими кусочками, немного хлеба, достала из шкафчика бутылку домашнего вина.

— Веселимся!

Никто не отозвался.

— Да вы что?! Эй, проснитесь! На такой роскошный стол я чуть не ползарплаты израсходовала. Черти неблагодарные, для вас же старалась!

— Спасибо, — выдавил Сергей, не поднимая головы.

— И это все?

Она внимательно посмотрела на них.

— Что же все-таки случилось у вас, мальчики? — спросила тихо. — Молчите? Ну и дьявол с вами! Но завтра Восьмое марта. Выпить рюмку наливки за мой праздник вы можете?

Воронец молча встал и подошел к столу, взял рюмку. Семибратов сделал то же самое. Они не притронулись к еде.

— Как на похоронах, — заметила Нина с усмешкой.

— Может, мы и в самом деле на похоронах, — ответил Воронец. — Похороны ведь бывают разные. Можно хоронить, например, привязанность, дружбу… — Воронец искоса посмотрел на Семибратова.

— Грош цена такой дружбе, когда она основана на беспринципности! — запальчиво возразил Семибратов. — Думаешь, ты прав, вычеркнув себя из рядов будущих офицеров? Мало тебе…

— Что я слышу! — воскликнула Нина. — Вот это речь! Так его!.. Давай, давай, самый подходящий праздничный разговор. И побольше нравоучительности.

Ее насмешка подлила масла в огонь.

— Нечего иронизировать! Ничего смешного тут нет.

Нина откинулась на спинку стула и посмотрела на Семибратова, будто видела его впервые. Потом задумчиво и устало сказала:.

— Жаль, Николай, я так тебя ничему и не научила. А ведь старалась…

— Напрасно, — подал реплику Воронец.

Нина резко повернулась к нему:

— А я тебе слова не давала. О тебе речь впереди. Получишь еще свое…

— Если захочу.

— Захочешь. — В голосе ее прозвучала непреклонная уверенность. — Тем более что я знаю все. Чем ты гордишься? Кому нужна твоя дурацкая щепетильность?.. Ишь нашелся защитник девичьей чести на кулаках!

— Ну, знаешь! Я могу и уйти.

— Вот как? Уходи! Уходите оба!..

Они разошлись молча. И хотя шли до училища вместе, не сказали больше друг другу ни слова.

Через два дня Воронец уехал, не попрощавшись. После его отъезда Семибратов перестал бывать у Нины. Он не считал себя вправе ходить к ней…

Семибратову захотелось вернуть Сергея, сказать ему что-нибудь доброе, хорошее: ну хотя бы насчет Нины и их последнего свидания. Воронец об этом ничего не знает. Все было недосуг рассказать. Но Семибратов сдержался, понимая, что теперь не время и не место для подобных объяснений.

— Ладно, — тихо проговорил Семибратов и подумал, что когда-нибудь расскажет Сергею обо всем, что произошло возле клуба училища в тот памятный вечер.

Они встретились с Ниной случайно. Кто-то из ребят пригласил ее на выпускной вечер. Семибратов неожиданно столкнулся с девушкой в дверях клуба. Он растерялся: никак не предполагал увидеть ее здесь. Нина была такой же красивой, как и прежде. Нет, даже лучше! Она немного похудела, черты лица слегка заострились. Но улыбка и особенно выражение глаз остались прежними.

«Потанцуем?» — предложила Нина так, будто они расстались вчера, а не полтора месяца назад. Нельзя сказать, что его не тянуло к ней. Но он запретил себе думать об этом. Эх, кто бы знал, как тяжело ему было! Сколько раз он говорил себе: «Ну что из того, если я схожу к ней? Просто так, скажу: «Здравствуй» и «До свидания». Что в том худого?» Но он прекрасно знал, что не пойдет и ничего не скажет.

После танца они отошли в угол, к эстраде. Нина окинула его оценивающим взглядом ж улыбнулась.

«Ты такой шикарный. Знаешь, как… — Она запнулась под его сердитым взглядом, пожала плечами и продолжила: — Нет, ты ничего не думай. Просто тебе очень идут офицерские погоны, поверь мне… Душно тут. Выйдем?..»

В небе висела полная луна, и было светло как днем.

Они долго стояли молча в густой тени каштана. Наконец Нина, не то спрашивая, не то утверждая, тихо сказала:

«Уезжаешь…»

«Нас отправляют на Дальний Восток», — зачем-то начал объяснять ей Семибратов и вдруг отчетливо понял: не то он говорит. Она ждет от него совсем иных слов. Он почти наверняка знал, каких именно, и рад был бы сказать их, но не мог. И от этой раздвоенности ему было больно.

Он замолчал. Пауза затянулась, стала неловкой.

«Понимаешь, Нина, я не ходил…»

Она перебила его:

«Не надо, — и повторила с еле уловимой горечью: — Не надо… Я же знаю, что для тебя в радуге нет оттенков, есть только основные цвета. Иного ты не признаешь».

«Неправда!» — горячо воскликнул он.

«Правда, Коля. К сожалению. — Она вздохнула. — А впрочем, может быть, и к счастью».

Нина зябко повела плечами.

«Тебе холодно?» — встревожился он.

«Эх, Коля, Коля… — В голосе ее послышались нотки сожаления. — Так тебя я ничему и не выучила. Ты остался наивным. Но это, наверное, даже хорошо».