Антология советского детектива-44. Компиляция. Книги 1-20 (СИ) - Самбук Ростислав Феодосьевич - Страница 469

— Да здесь-то ни к чему было, — не согласился Бунцев. — Перегибаешь, товарищ сержант!

Присев на шпалу, валявшуюся обочь тропинки, они поочередно жадно отпили из бутыли, отломили по куску хлеба, отрезали по ломтю ветчины.

— Вино молодое, — сказала Кротова. — Много пить нельзя. В ноги ударит.

— Такого мне ведро нужно, чтоб ударило, — усмехнулся Бунцев. — А ты что, и по вину специалистка?

— До войны на юге была, знаю. А вы на юге бывали, товарищ капитан?

— Не… Не бывал. У нас тайга лучше всякого юга. Вот окончится война, приезжай на Байкал. Такую красоту покажу — ахнешь!

— Все на воине друг друга в гости зовут, — собирая провизию, сказала Кротова. — А когда ездить будет? Некогда. Сколько из развалин поднимать!

— Да. Это верно, — сказал Бунцев. — Но ты все-таки приезжай, слышишь? Не пожалеешь!

— Живы будем — приеду, — тихо сказала радистка, и капитан на секунду ощутил неловкость. — Отдохнули, товарищ капитан?..

Они долго искали дорогу, ведущую в нужном направлении, к лесу, так и не нашли ее, устали, но зато вскоре наткнулись на запущенное поле с твердым дерновым покровом, и обрадовались. Вдобавок заморосил мелкий дождичек. Он смывал следы, обещал, что погоня собьется с пути…

Через два часа летчики заметили вдалеке темную массу долгожданного леса.

— Вот Толька обрадуется! — шепнул Бунцев. — Небось в живых нас не числит!

— Подождите! — шепнула Крогова.

— Ты что?

— Давайте присмотримся. Послушать надо.

— Ты чего опасаешься?

— Всяко бывает, товарищ капитан, — сказала радистка. — Слушайте!

Неподвижно стоя посреди раскисшего поля, они долго вслушивались в ночную тишину, всматривались в безжизненный лес. Бунцев хмурился. Не нравилось ему недоверие Кротовой. Телкина не терпелось увидеть.

Наконец радистка облегченно вздохнула.

— Кажется, ничего…

— Ничего и быть не могло, — отрубил Бунцев. И они пошли к лесу.

Глава третья

Штурмбаннфюрер Раббе в ночь перед операцией по решительной чистке Наддетьхаза спал отвратительно и мало. Причиной тому было увиденное и узнанное на железнодорожном узле.

Осматривая после разговора с майором Вольфом станцию, Раббе старался не выдавать своих чувств сопровождавшим его офицерам и главарю наддетьхазских «Скрещенных стрел» Аурелу Хараи. А сдерживаться было нелегко: здание вокзала пострадало от пожара; с перрона еще не убрали обгоревшие доски, куски жести и землю, заброшенные сюда взрывами; путь, где стояли цистерны с бензином, и вагоны с боеприпасами, оказался развороченным, а соседние пути загромождали обгоревшие остовы вагонов.

На железнодорожном узле создалась пробка.

Спешно пригнанные солдаты строевых частей и рабочих команд копошились, как муравьи, растаскивая обгоревший хлам, засыпая ямы, пытаясь убрать искалеченные вагоны и платформы.

Поезда пропускали всего по двум сохранившимся путям.

Комендант станции охрип, объясняя командирам следующих на фронт частей, что сотворение чудес не его специальность…

Штурмбаннфюрер потребовал указать место падения русского самолета. Раббе повели за водокачку. Там он увидел остатки врезавшегося в землю и обгоревшего советского бомбардировщика.

— Где стоял ближайший эшелон с боеприпасами? — зарычал Раббе на коменданта.

Выяснилось, что ближайший эшелон стоял за сто двадцать метров от водокачки.

— Какова была сила взрыва при падении самолета?

— Самое удивительное, господин штурмбаннфюрер, — просипел комендант, — что первый взрыв был относительно слабым…

— Снаряды могли детонировать?

— Сомнительно, господин штурмбаннфюрер… Это просто чудо, что они взорвались!

Раббе смерил коменданта свирепым взглядом. Болван! Несет чушь с таким видом, словно его это не касается.

— Арестовать! — приказал Раббе.

У коменданта, пожилого офицера с несколькими нашивками за ранения и колодкой орденских ленточек, отвалилась нижняя челюсть.

— Господин штурмбаннфюрер… Я…

Офицеры Раббе привычными движениями сняли с коменданта ремень с пистолетом, проверили его карманы, завернули ему руки за спину.

— Господин штурмбаннфюрер! — истерически хрипел комендант. — Я фронтовик… Я ранен под Ленинградом… Вы не смеете…

— Молчать! — рявкнул Раббе. — Под вашим носом орудуют диверсанты, а вы тут удивляетесь, как старая баба! Уведите его.

Злополучного коменданта повели к машинам.

— Рабочие на узле — венгры? — спросил Раббе.

— Очевидно, да, — решился заметить салашист Хараи.

Раббе тяжело посмотрел на него.

— Очевидно!.. Вы замечательные помощники, господа! Кажется, вам бы давно следовало проверить здесь каждую собаку! Вы проверяли, рабочих?

— Видите ли, господин штурмбаннфюрер…

— Пить надо меньше! — заорал Раббе, багровея от гнева. — Привыкли, что все за вас мы делаем! Хорти убирать — мы! На фронте воевать — мы! Что же, и рабочих нам проверять? Может быть, прикажете мне лично всю здешнюю сволочь опрашивать?!

Высокий франтоватый Аурел Хараи нервно мигал. Гладко выбритые щеки салашиста алели, как от пощечин. Губы подергивались. Но он молчал.

— Есть у вас тут свои люди? — немного тише спросил Раббе.

— Так точно, должны быть, господин штурмбаннфюрер.

— Так вызовите их! Пусть скажут, кто здесь якшается или якшался с коммунистами! Немедленно вызывайте!

Хараи повернулся к сопровождающим его подручным, но Раббе опять прорвало:

— Нечего командовать! Сами ступайте! Командовать здесь буду я! Живо!

Хараи резко обернулся к гитлеровцу, но натолкнулся на бешеные глаза Раббе, сглотнул слюну, вытянулся и покорно сказал:

— Слушаюсь!

Хараи и его подручные рысцой побежали к зданию вокзала. Офицеры Раббе посмеивались. Штурмбаннфюрер обвел угрюмым взглядом и офицеров. Усмешки как смыло.

— Вам, господа, тоже следовало бы работать поинициативней, — сказал Раббе. — Да. Вызвать сюда взвод военной полиции! Эти венгры год возиться будут!

Возвратясь в кабинет коменданта станции, Раббе позвонил начальнику тыла армии и сообщил, что комендант арестован им за преступную халатность.

Потом приступил к расспросам приведенного к нему десятника-салашиста. Тот испуганно мялся, но, когда сообразил, чего or него хотят, радостно закивал и назвал имена трех рабочих, которые, по мнению десятника, были явно неблагонадежными.

Назвал он сцепщиков Мате Хегедюша и Лантоша Бачо, а также грузчика Тибора Ремете.

— Коммунисты? — спросил Раббе.

— Разве они скажут? — осклабился десятник, но тут же прикрыл рот ладонью и закивал: — Коммунисты! Я давно чую — коммунисты! Немцев… Ох! Германскую армию, значит, не уважают… Злобствуют!

— Во время взрыва они были на станции?

— Гм… Были, были! Конечно, были!

— Так… Ступай!

Раббе посмотрел на Хараи:

— Возьмите полицейских и арестуйте названных рабочих. Сейчас же. На станции совершена диверсия. Это могло произойти только с ведома коммунистов. Ясно? Вы должны добиться у них признания!

— Слушаюсь! — сказал Хараи. — Разрешите действовать, господин штурмбаннфюрер?

— Действуйте!

Хараи с подручными поспешил покинуть помещение.

— Были жертвы во время происшествия? — осведомился Раббе.

Помощник коменданта станции, немолодой фельдфебель, отрапортовал:

— Так точно! Погибли пять солдат и сорок арестованных женщин из лагеря «Дора», господин штурмбаннфюрер.

— Когда я спрашиваю о жертвах, меня интересуют только немецкие солдаты, — сказал Раббе. — Вы поняли?

— Так точно, господин штурмбаннфюрер! Погибло пять солдат.

— Откуда?

— Трое из воинского эшелона. Смертельно ранены. Один из рабочей команды. Обгорел. Умер. Один из охраны арестованных. Сгорел.

— Труп найден?

— Так что… кости и медальон, господин штурмбаннфюрер.

— Чудовищно! — воскликнул Раббе. — Вы видите, господа, на что способны красные варвары? И эти бандиты рассчитывают на нашу милость? Мы должны знать только одно снисхождение — немедленное уничтожение! Немедленное! Немедленное, господа!..