Антология советского детектива-44. Компиляция. Книги 1-20 (СИ) - Самбук Ростислав Феодосьевич - Страница 673

– Да, наверное, это так. Но мы сейчас только предполагаем, а что было и как было на самом деле я не знаю. Я могу только догадываться, и смутно чувствовать, но быть уверенной… нет. Нет. Но я знаю другое. И то, что я знаю, как раз подтверждает обратное тому, о чем мы сейчас с тобой говорим…

– Еще виски?

– Да.

– Салат?

– Да.

– Сигарету?

– Ну… пожалуй.

– Зажигалку?

– Если не сложно.

– Ты красиво куришь.

– Я не люблю курить.

– Это неважно, что ты не любишь курить. Главное, что ты отлично умеешь это делать. Красиво умеешь это делать.

– Ты не дослушал.

– А?…

– Я хотела тебе рассказать о бабушке.

– Я знаю, что ты хочешь рассказать мне о бабушке.

– Откуда?

– Понятия не имею. Но знаю.

– Интересно. И что же ты знаешь?

– Твоя бабушка никогда ничему не радовалась. Более того, она никогда не улыбалась…

– Боже

– Во всем, что происходило вокруг, она видела только плохое.

– Только плохое…

– Грязное, недостойное.

– Больное и зараженное бациллой ненависти.

– А раз так, то, выходит, она никогда и никого не любила,

– Да. Выходит.

– Потому что, если бы любила, то с радостью принимала бы все, чтобы ни случалось с ней, или рядом, или далеко, или с людьми, или с нелюдями, а также со зверями и насекомыми, пресмыкающимися и пернатыми, рожью и апельсинами, небом и вулканической магмой, мочеиспусканием и рождением великих замыслов. Так?

– Так, Я потрясена. Я напугана. Я трясусь, как заяц при виде волка. Как висельник при виде петли.

– Как петля при виде висельника…

– Как нимфоманка при виде члена…

– Как гром при виде земли!…

– Как ресницы при виде солнца!…

– Как губы при виде воды!…

– Как муж при виде любовника!…

– Как ребенок при виде себя взрослого…

– Как правило при виде исключения…

– Как жизнь при виде смерти…

– Как бабушка при виде жизни…

– Жюльсн, почки, пирожки? -

– Да, да, да…

– Минеральной?

– Лучше «Пепси»…

– И еще виски?

– И еще виски… Если ты назовешь сейчас, чьей мамой была эта бабушка, я, пожалуй, смогу поверить, что ты ясновидящий.

– Она была матерью твоей мамы.

– Фу, ну слава Богу. Значит, ты просто импровизировал. Но грамотно. И почти в точку.

– Я ошибся?

– Ты ошибся.

– Странно…

– Ты ошибся.

– Но ей ведь было семьдесят девять, когда она умерла. Так?

– Так… Но… Этого не может быть! Ты сейчас опять угадал. Ну сознайся. Угадал, да?

– Она пророчила тебе плохое будущее.

– Она всем пророчила плохое будущее.

– Оставим всех. Бог с ними со всеми.

– Она говорила, что Павлик умрет, не дожив до десяти лет. Сейчас ему восемь с половиной…

– Мы все когда-нибудь умрем.

– Ты плохо сейчас сказал.

– Почему же плохо? Я сказал то, что есть, было и будет. Мы все говорим об этом. Но не осознаем, ЧТО говорим. Скажи мне, действительно ли случится что-то ужасное, если твой мальчик умрет?

– Я не хочу больше говорить с тобой. Я ухожу.

– Скажи, какая разница для него, умрет ли он, когда ему будет девять лет или когда ему будет девяносто лет. Скажи, какая разница? Девять и девяносто. К концу жизни он не заметит разницы. Как и никто ее не замечает. Никто. Год или сто.

– Ты говоришь страшные вещи.

– Я говорю обыкновенные вещи.

– Ну, хорошо. Для него нет разницы. Хорошо. Но ты забываешь обо мне.

– Не забываю. Да. Ты будешь считать себя несчастной, когда он умрет. Не чувствовать, а именно считать. Потому что все так считают. И не одну тысячу лет. Все считают, что им плохо, когда ушел из жизни близкий им человек. Но почему они, и ты в том числе не можете посчитать по-другому? Кто знает, может быть, смерть сына, как раз наоборот, принесет тебе счастье и радость, ну, допустим, не сейчас – в будущем. Вспомни бабушку. Ну, например. Если бы не умер сын, ты бы не встретила настоящую любовь и не родила бы двух девочек и одного мальчика, и не сделалась бы такой счастливой, какой не была бы никогда, если бы твой сын остался бы в живых. Есть гарантия, что именно так и не случится?…

– Я не хочу говорить об этом.

– Я спрашиваю, есть гарантия или нет?

– Я не хочу говорить об этом!

– Я спрашиваю, есть гарантия или нет, мать твою!!!

– Замолчи! Или я ударю тебя!

– Ударь меня!

– Вот!… Вот!… Вот!…

– Еще!… Еще!!!

– Вот!… Вот!… На!… На!…

– Еще, мать твою!…

– Ты сумасшедший!…

– Я знаю.

– Ты смеешься?!

– Я смеюсь. Я, и правда, смеюсь. Как же мне хорошо, когда я смеюсь. Ты не представляешь, что я ощущаю, когда я смеюсь…

– Но ведь тебе должно быть больно. Я очень сильно тебя била. Тебе должно быть больно. Почему же ты смеешься?!

– Маринованной капусты? Огурчиков?

– Что?

– Маринованной капусты? Огурчиков?

– Я не знаю… Может быть… Пожалуй, и того и другого. И побольше.

– И побольше. Пожалуйста, побольше.

– Вкусная капуста.

– Потрясающие огурчики.

– Виски?…

– С удовольствием.

– Виски под соленые огурчики?… Сомневаюсь…

– Я не знаю лучшей закуски.

– Маслины.

– Огурчики лучше.

– И все же маслины. Тебе положить маслины?

– Если ты настаиваешь?

– Я настаиваю. – Тогда положи.

– Я кладу.

– Может быть, ты и прав насчет маслин. Острее чувствуешь послевкусие виски, когда закусываешь маслинами.

– Это так. Так это.

– Ты все еще смеешься? Ты все время смеешься с того времени, как я ударила тебя…

Весной восемьдесят пятого я попал в плен в ста километрах южнее Кабула. Во время боя я вбежал в дом, где двое духов с крупнокалиберным пулеметом не давали моей роте подойти к кишлаку. Пулеметчик увидел меня и с испугу выдернул чеку из лимонки. Я успел лечь, но меня оглушило. Не контузило, а оглушило. А наши войти в кишлак так и не сумели. Сели на вертолеты и ушли на базу. Без меня. Они думали, что убит. Они же видели и слышали взрыв… Комроты бедного тогда за это разжаловали в прапорщики. Он не имел права пускать меня вперед. Были у нас гораздо более опытные офицеры. Но я так горячо просил… Так горячо. Что сам обжигался о свои слова. И стал я собственностью Файзулы Таруна. Неплохой был парень. Только мочиться очень любил на своих офицеров. Как что не так, вызывает офицера и мочится. А тот стоит – только улыбается. Они, офицеры, его потом сами и завалили. Собрались, обсудили все и завалили к Аллаху. Из двенадцати стволов его, спящего, раскрошили. Не мусульманин, сказали, он, не мусульманин. Мусульманин себе такого никогда бы не позволил. И были правы. Я подтверждаю. Но тогда Файзула еще не знал, что ему неделя Аллахом отпущена. И поэтому был веселый и добрый. И поэтому очень даже мало за меня запросил, когда меня решили выкупить у него две молодые дамы, принадлежащие к корпусу советников при оппозиции. Кто они были по национальности, я так и не узнал. Они одинаково чисто говорили по-английски и по-немецки, но я не уверен, что это были их родные языки. Ты понимаешь, наверное, зачем они купили меня. Да, да, конечно, для этого самого. Наверное, они могли бы найти себе партнеров и среди иностранных советников, да и среди местного населения, конечно же, тоже, дамы были достаточно молоды, и достаточно миловидны. Но любовник-раб все-таки лучше, согласись. Особенно на войне. Ему не надо говорить ласковые слова, ему не надо угождать, от него не надо выслушивать нытья, жалоб, он не будет рассказывать о своих врагах и друзьях, о своих планах и о своей семье, оставшейся в недалекой мирной стране. Он будет есть, пить и молчать. И трахаться, когда они захотят и как они захотят. Я ел, пил, молчал и трахал их, сук! По три раза на дню, мать их, каждую, мать их! К концу пятого дня понял, что кончаюсь. И они тогда начали бить меня, грамотно, как положено. Больно, очень больно. Но что изумило меня. Слушай. Приходит время. Я иссяк. И ничего уже с ними делать не могу. Член висит. Он маленький, жалкий, сморщенный, красный, бордовый даже, смотреть на него страшно, да и болит он ко всему прочему, болит неимоверно. Но вот эти, суки, начинают меня бить, по почкам, по печени, по ушам, по позвоночнику… Боль адская. Но в какой-то момент я вдруг начинаю ощущать мощный прилив энергии. И наступает эрекция, и еще более сильная, чем раньше… Когда я в первый раз ощутил прилив сил после побоев, я был потрясен. Во второй раз я изумился. В третий раз мне стало весело. В четвертый раз я уже просто хохотал искренне и безудержно. На пятый раз я задушил обеих дам той самой тонкой, но прочной цепью, которой был прикован к стене гостиницы, где они меня держали. Тебе нравится мой рассказ? Я вижу, нравится. У тебя даже, расплавились глаза… А произошло все быстро и просто. Они избили меня и член у меня снова встал. Я расхохотался, хохоча уложил их перед собой, голова к голове, и начал целовать их, лизать, кусать. Они поплыли, разомлели, стали целовать губы друг друга, и в тот момент я накинул на их шеи длинную цепь, которая тянулась от стены к моей правой руке… Через пару минут все было кончено. Тебе нравится мой рассказ? Почему ты молчишь? Ведь нравится… Ну хорошо, Я нашел ключ от своих наручников. Освободился. Из двух полувоенных комбинезонов, в которых ходили покойницы, соорудил с помощью ножниц, ножа и выдернутых из материи ниток один комбинезон для себя, дождался ночи, взял пропуск одной из дам, той, которая была коротко острижена, и без приключений вышел с базы. Через двое суток я уже находился в расположении своего батальона… Вот и все. Теперь я всегда смеюсь, когда меня бьют. Потому что тогда я становлюсь сильнее и радуюсь этой силе!