Антология советского детектива-44. Компиляция. Книги 1-20 (СИ) - Самбук Ростислав Феодосьевич - Страница 848

Шел по коридору, разглядывал портрет Плечистого-Птицы, улыбался удовлетворенно. Разглядывал и улыбался, разглядывал и улыбался…

Проходящие мимо сотрудники вертели пальцами у виска и строили страшные рожи.

Вагин открыл дверь в кабинет. Просторный. Светлый. На столах компьютеры. Гудят, мигают, пощелкивают. Будто живые. За тремя компьютерами три девушки.

— Я к тебе, — обратился Вагин к одной из них. Поколебавшись, добавил: — Оля…

Оля медленно повернулась на крутящемся кресле — кресло крутилось неслышно, мягко, маслено — посмотрела на Вагина внимательно. Стройная, худенькая, длинноглазая. В тонком легком платье, коротком. Сидит, скрестив ноги, и рассматривает Вагина, с головы до ног рассматривает, с ног до головы.

— Пора обедать, — заторопилась вдруг одна из девушек, полненькая, вся в сером, будто пыльная. У двери уже обернулась, со значением подмигнула Оле.

— Пора, мой друг, пора, — подтвердила вторая, не полненькая, но тоже вся в сером, будто пыльная.

— Я к тебе, — повторил Вагин, когда пыльные вышли.

— С вещами? — усмехнулась Оля.

— С вещами, — подтвердил Вагин.

— Правда? — подивилась Оля. — И где же они?

Встала, цокая длинными каблучками, прошла по кабинету, под один стол заглянула, под другой, стулья отодвинула, за шторой поискала. Встала, наконец, перед Вагиным, в глаза ему посмотрела, не скрывая иронии.

— Где? — спросила вновь.

— Вот, — Вагин протянул фоторобот.

— Это не вещи, Вагин, — вздохнула Оля, взяла портрет, села к компьютеру. — Это работа.

— Работа, — кивнул Вагин, опустился рядом на стул.

— Словесный портрет, — Оля протянула руку.

— Ах да, — Вагин вынул из кармана бумагу.

— Где он судился? — спросила Оля.

— Здесь, — сказал Вагин. — Иначе бы я не пришел.

— Иначе бы не пришел… — с усмешкой повторила Оля.

Оля нажала на клавиши. Компьютер радостно замерцал.

— Я давно тебя не видела, — сказала Оля.

— Я тоже, — сказал Вагин. Лениво посмотрел в окно. Там было лето.

— Что тоже? — спросила Оля. Пальцы ее продолжали скакать по клавишам.

— Давно тебя не видел, — объяснил Вагин.

— Это естественно, — с легким раздражением проговорила Оля. — Раз я тебя давно не видела, значит, и ты меня давно не видел…

— Ты думаешь? — Вагин зевнул.

Оля вдруг бросила компьютер и стремительно повернулась к Вагину.

— Вагин… — начала она.

— Что? — невинно спросил Вагин.

Оля какое-то время глядела на него молча, потом опять повернулась к аппарату, ответила:

— Ничего…

Компьютер попискивал по-кошачьи.

— Ты не занят сегодня вечером? — спросила Оля.

— Занят, — ответил Вагин.

— А завтра?

— Тоже.

— Много работы?

— Я не люблю, когда от меня убегают, — сказал Вагин. — Не люблю.

— Я помню, — сказала Оля. — Ты найдешь его.

— Найду, — подтвердил Вагин.

— Ага! — неожиданно воскликнула Оля.

— Что? — Вагин резко поднялся, впился в экран.

— Сычев Леонид Владимирович, 1951 года, уроженец Перми, трижды судимый, тяжкие телесные, разбой, разбой, освободился в июне прошлого года, номера уголовных дел… прежнее место прописки… Клички: Сыч, Филин, Птеродактиль, Птица.

— Хорошо, — сказал Вагин, выпрямился, улыбнулся.

— Значит вечерами ты занят? — спросила опять Оля. — Занят.

— А сейчас?.. — Оля запнулась на долю секунды. — А сейчас десять минут не найдешь для меня?

— Десять минут? — повторил Вагин рассеянно. — Найду.

Он говорил, а рука его уже тянулась к телефону.

— Гостиница? — проговорил он в трубку. — Кобелькова, пожалуйста, администратора. Да…

Оля тем временем подошла к двери, заперла ее. Возвращаясь, на ходу сняла платье, осталась в маленьких трусиках, швырнула платье на стул, присела перед Вагиным на колени, стала расстегивать его джинсы, руки ее дрожали, не слушались, верхняя губа вздрагивала нетерпеливо.

— Леша, — говорил Вагин, — это я. Срочно. Сычев Леонид Владимирович. Откинулся прошлым летом. Разбой. Клички Птица, Птеродактиль, Филин, Сыч. Два дня сроку. Ищи. — Вагин осекся, вздрогнул, прикрыл глаза, проговорил тихо: — Ищи, Леша, ищи… — повесил трубку, опустил руку, погладил Олю по волосам, откинул голову назад, простонал тихо, лицо светлое, покойное.

Квадратный зал ресторана. Небольшой. Столиков на десять. Все заняты. Красные стены. Фонтан. Струя тугая, шумная. На стойке бара телевизор. Видео. Поет Патриция Кас.

К стойке подходит Плечистый-Птица, опять в парике, опять с усами, решительно выключает телевизор, говорит громко:

— Внимание! Прошу всех посмотреть в сторону входной двери.

Все посмотрели. И посетители, и официанты. И метрдотель. И съежившийся за стойкой бармен. И даже сам Плечистый-Птица тоже посмотрел в сторону входной двери. Она резко и шумно отворилась, ударилась о стенку, загудела деревянно, отскочила от стенки, с размаху двинула по заду вошедшего уже в зал еще одного усатого-волосатого, тот не удержался, скакнул вперед, руки вытянув, чуть не упал, невысокий, ладный, хрупкий, удержался-таки, в маленькой кисти — длинноствольный пистолет, вздрагивает, тяжелый, крупнокалиберный.

Птица ухмыльнулся, продолжал:

— Теперь взгляните на дверь, ведущую в кухню…

Взглянули. Там потные поварихи с бледными дрожащими лицами, вот-вот в обморок рухнут, но пока стоят, друг за дружку держатся, за ними — третий усатый-волосатый, большеголовый, грузный, пыхтит с посвистом, устал… В руках обрез двустволки, курки взведены.

— Я не могу просто так сидеть и смотреть на все это, — сдерживаясь, вполголоса проговорил находившийся за одним из столиков черноволосый, аккуратно одетый мужчина. — Я не имею права просто так сидеть и смотреть…

— Нет, — сказала сидящая рядом женщина, накрыла своей рукой его сжатый белый кулак. — Нет…

— Я не могу, — повторял черноволосый мужчина — он тер пальцами висок. Что есть силы. Морщился. — Я не имею права… Я не могу… Я же работник милиции. Я же оперативник… Понимаешь?! Понимаешь?!

— Нет, — говорила женщина, искала его взгляд, моргала часто. — Нет, нет, нет…

— А теперь обратите взоры на меня, — весело сказал Плечистый-Птица и тоже вынул оружие — гладкий никелированный пистолет. — Все понятно?

Посетители энергично кивнули, мол, все понятно. Только черноволосый мужчина не кивнул, сидел, выпрямившись, внимательно разглядывал хрупкого налетчика, потом сказал женщине, невесело усмехнувшись:

— Справили рожденьице, мать твою!..

— Нет, — говорила женщина. — Нет, нет, — ее длинные алые ногти судорожно царапали его кулак, оставляя на нем четкие красно-белые борозды. — Нет…

— Я очень рад, что всем все понятно, — одобрил Птица. — Теперь я пройдусь по залу и соберу деньги и драгоценности, которые вы сейчас положите на столики.

— А хрен в задницу не хочешь, сука! — крикнул черноволосый и стремительно метнулся со стула в сторону хрупкого налетчика. Прыжок, другой… Черноволосый сшиб Хрупкого наземь, прижал коленом к полу руку с пистолетом, занес тяжелый круглый кулак над его головой.

— Не надо! — тонко завизжал Хрупкий. — Я боюсь! — замотал головой из стороны в сторону.

— Убери руки, — хрипло заорал Птица. — Убери руки! Убью! Убью!

Вытянул пистолет в сторону черноволосого, переступал с ноги на ногу, нервно, дерганно.

Черноволосый вдруг нахмурился, нагнулся над Хрупким, вгляделся ему в лицо, сорвал усы, выпрямился, ошарашенно взглянул на Птицу…

— Так это… — выговорил растерянно.

И только тогда Птица выстрелил.

Пуля попала черноволосому точно в переносицу. Его швырнуло назад, он рухнул на пол, тяжело, с глухим коротким стуком, выгнул спину на мгновенье, обмяк, замер.

Заголосила женщина, что сидела рядом с ним, повалилась грудью на стол, застучала кулачками по тарелкам, рюмкам, фужерам, руки мокрые от крови…

— Уходим! — закричал Птица. — Уходим быстро! — попятился к кухне.