Антология советского детектива-38. Компиляция. Книги 1-20 (СИ) - Штемлер Илья Петрович - Страница 1166

- Между прочим, мы с тобой тезки. Меня Антоном зовут, - сказал он.

Торговка опять промолчала. Она сунула руку в корзину, стоявшую у ее ног. Пошуровав там, достала яблоко, протянула Клямину.

- Что мне в тебе нравится, Антонина Прокофьевна… Кроме имени, конечно… Вмиг собралась в дорогу. А ведь ехать нам за тысячу километров.

- Чего возиться? Взяла денег - и в дорогу.

- Значит, деньги с тобой? А если я тебя грабану?

- Грабь. Деверь номер твой запомнил.

- Перепутает. Пришибленный он какой-то с виду. Грамотный хоть?

- Грамотный. Такой себе дом построил… В сельсовете попросили разрешения флаг в праздники вешать. Самый видный дом в районе. И все с овощей. А ты - «пришибленный»!

Яблоко вкусно хрумкало в зубах. И дух от него шел сочный, терпкий… Асфальт блестел под косыми лучами солнца и, серея, уходил в далекое марево, где окончательно растворялся.

К удивлению Клямина, лупоглазая торговка оказалась не столь словоохотливой, какой была на рынке. Что-то в ней изменилось.

- С овощей, говоришь?.. Представляю, сколько ты на этих корешках жизни зарабатываешь, - поддержал разговор Клямин.

- Зарабатываю, - ответила Антонина. - Мужу на памятник.

- От чего ж это он?

- От гриппа. Такой был медведь - глаз не ухватывал. Поехали в отпуск, к морю… И приехали.

- Кстати, как тебе удалось такой камень раздобыть? Красный гранит.

- Катался тут один, на стройку вез издалека. Я его упросила. Скинул у дороги, поехал дальше… Закидала землей, чтобы не украл кто, сам понимаешь.

Клямин вспомнил, как он удивился, когда из бесформенной кучи щебня и земли была вырыта эта гранитная глыба.

- Любила ты мужа своего, - серьезно сказал Клямин.

- Его все любили. Настоящий мужчина был. Теперь одна мошкара порхает.

- Чем же он был настоящий?

Антонина молчала, хрумкая яблоком.

- Вперед смотри. Дорога у нас плохая, - наконец произнесла она.

Дорога действительно выглядела неважно. Старое покрытие разбито сельскохозяйственной техникой, новое лежало заплатами в тех местах, где было совсем худо. Вдоль обочины тянулась бурая осклизлая земля, принявшая первые осенние дожди и потому коварная для автомобильных колес… Те м не менее дорога эта, служившая перемычкой между двумя приличными магистралями, была довольно бойкой.

Клямин рассчитывал к ночи добраться до областного центра. Там можно будет пристроить Антонину на ночлег.

Сам он, как обычно, собирался спать в машине. Мысль о том, что и Антонина может лечь в машине, отпала сама собой, после того как был развязан пуховый платок.

Клямин вел машину, прикидывая, сколько он «снял» с этой командировки. На круг получалось неплохо. Почти все свалено процентов на десять выше стоимости, определенной Серафимом. Конечно, Клямину пришлось покрутиться. Серафим не мелочился - цену знал… Только вот контейнеры с «ураном» проплыли мимо кляминского кармана. Досадно. Потом он вспомнил о коробках с обувью. Тоже копейка округлится - придет время. Там же, в салоне, в ящике из-под яиц, лежали пять икон и крест - Клямин выторговал их за сотню у какого-то алкаша. Что еще? Автомобильный магнитофон, правда отечественный. Но тоже сгодится в хозяйстве. И куплен-то всего за десять рублей у какого-то автомобильного вора. Провода, паразит, как следует отсоединить не мог, вырвал с мясом. Еще Клямин приглядел кое-какие мелочи из тряпок… Словом, тысчонок пять останется от командировки, если не больше. А иконы он продавать не станет. Пусть полежат до поры…

В памяти возникали разного рода эпизоды, встречи, разговоры. Людей за эти дни Клямин перевидел много. А какие акулы среди них есть! Он вспомнил, как Серафим рассказывал об одном деловом человеке. Тот где-то в горах собственную фабрику построил, в заброшенной кошаре. Джинсы «под фирму» строчил. С наклейками на заднице, все тип-топ, не придерешься - «маде ин заграница»… Зарплату назначил рабочим, да еще какую. И что самое удивительное - собрания устраивал, спорные вопросы решал. Громкий был судебный процесс, в газетах писали. Серафим каким-то чудом избежал неприятностей. Он что-то поставлял той подпольной фабрике со складов службы материально-технического снабжения пароходства…

А вот о Наталье Клямин старался не думать…

- Что, Антонина Прокофьевна, трудно собирать корни жизни?

- Привыкла, Антон Батькович, - нехотя ответила женщина, размышляя о своем. - Я выросла в деревне. В цветах надо уметь разбираться… Взять, к примеру, калган. У него лепестки по утрам тихие…

- Что значит «тихие»? - прервал ее Клямин.

- Тихие и есть тихие. Это не объяснишь, это чувствовать надо.

Антонина умолкла, глядя в лобовое стекло черными, навыкате, глазами. Колеса машины угодили в колдобину, и в кузове тяжело ухнул камень. «Еще выдавит пол, - подумал Клямин. - Надо бы закрепить как-то». Но машина уже катила дальше, и мысли Клямина перешли на другое…

- Слышь, Антонина, случай был шикарный.

- Ну, - подержав паузу, отозвалась Антонина.

- Спишь, что ли?

- С тобой уснешь. Чуть позвоночник не порешил.

- Дорога такая, едри ее.

- Нечего было тебе сюда забираться.

- Кто же твой камень дурацкий поволок бы, интересно?.. Так вот, случай расскажу.

- Говори, не тяни.

Клямин старательно смотрел вперед, объезжая подозрительные ямы, залитые дождевой водой.

- Друг у меня есть… Так вот, понимаешь, у него дочка объявилась. Ему сорока нет, а дочери двадцать. Когда служил в армии, побаловался, а потом демобилизовался, все забыл. И та оказалась дамочкой гордой. Написала письмо, когда дочка родилась. Друг ей ответил, что быть этого не может, мало ли вокруг нее крутилось парней… Дамочка обиделась и ушла в подполье… А дочка, значит, росла. И вдруг объявилась: «Здрасьте, папа!..» Что скажешь, Антонина?

- Твоя история, что ли?

- Нет! - с размаху открестился Клямин, не сводя с дороги глаз. - Говорю, друг у меня, служили вместе.

- А-а-а, - протянула Антонина с сомнением. - И семья у него, у друга?

- Пронесло. Один как перст.

- Так чего он боится? Или девка плохая?

- Кто их поймет? Двадцать лет, сама понимаешь. Глаза чистые, а изо рта табачищем пахнет, поди разберись.

Антонина Прокофьевна поерзала на сиденье, принимая более устойчивое положение в знак того, что речь ее будет исполнена особого смысла.

- По жизни говорить, что ли?

- Говори по жизни, - позволил Клямин.

- Пусть не ерепенится твой друг. Если в сорок лет не женился, о старости пора уже думать. Ради чего он живет-то? Ну, погуляет еще. А дальше что? Пенсионерить будет?

- Понимаешь… какой из него отец?! - в сердцах воскликнул Клямин. - Да еще такая девка. Честно говоря, он на нее смотреть не может иначе как на женщину. Понимаешь?

- А чего ты так за него расписываешься? - усмехнулась Антонина. - Эх, мужики, мужики… Сволочи вы все. Кобели и есть кобели. Ненавижу!

В голосе Антонины звучало презрение. И в то же время ликование: вот, знает она цену этим прохвостам-мужчинам, и никто ее за нос не проведет…

- А сама камень на памятник за тысячу километров везешь! - сказал Клямин.

- Он единственный был настоящим мужчиной. Я тебе уже сказала. Один!

- Да что он сделал такого настоящего? - запалялся Клямин. - «Настоящий, настоящий»… Что у него…

- Дурак ты, Антон, - тихо сказала Антонина. - И мысли у тебя дурацкие. - Помолчав, она улыбнулась хмельно, отчего ее грубое лицо помолодело, чернота глаз смягчилась, посветлела. - Если вспоминать об этом… Женщина от него радость получала настоящую. Как женщина.

- Хок! Невидаль! Да хоть без выходных.

- Помолчи, Антон… Он был лесничим. Знаешь, что это такое? - Антонина умолкла и, вздохнув, добавила: - Лоси у него брали еду из рук. Выходили из лесу и брали. Сама видела. Это знаешь… Зверь к плохому не подойдет…

Клямин едва сдерживал смех. Антонина это чувствовала и откровенно злилась.