Антология советского детектива-38. Компиляция. Книги 1-20 (СИ) - Штемлер Илья Петрович - Страница 428

— Пять, Юрко, пять лет! Даже не верится. Что же ты стоишь? Снимай кожанку, садись. Чай будешь пить? Откуда же ты взялся в наших краях? И так неожиданно! Хотя бы предупредил. Ну, рассказывай… Обожди одну минутку. Сейчас свяжусь с городом. Понимаешь, приехать к нам должен один из вашей когорты, тоже журналист. Видишь, как везет мне сегодня на газетеров… Звонили из института, просили познакомить товарища с промыслом. Я уточню, когда он прибудет. А потом мы с тобой, дружище, заберемся в мою комнату и наговоримся за все пять лет.

Инженер протянул руку к телефону. Улыбаясь, Юрий перехватил ее.

— Не надо звонить, уважаемый товарищ инженер… Я думал, ты более догадливый. Газетер, которого ждешь, уже перед тобой собственной персоной. И звать его Юрий Калашник. Прошу любить и жаловать. Так что напрасно ты испугался журналистского нашествия, пока будешь иметь дело с одним…

— Так это… о твоем приезде меня и предупреждали? — Бранюк засмеялся. — А мне и в голову не пришло, что ты — тот самый журналист, которому так не терпится проникнуть в великие тайны нашего промысла.

— Абсолютно точно. Это я. Но просил не говорить тебе мою фамилию, хотелось появиться неожиданно и увидеть, как сильно зазналась ваша ученая милость.

— Насчет зазнайства, это, пожалуй, с больной головы на здоровую. Сам ты зазнайка и есть. Письма ему пишешь — не отвечает, молчит… Где же ты, кочевник, остановился наконец? Или тоже проездом, перелетом заглянул?

— Две недели уже, как живу в Киеве. Немного поездил по Сибири, был на Сахалине, плавал с китобоями… Теперь, как видишь, почти дома, оседлый образ жизни начинаю.

— И надолго?

Юрий пожал плечами. Их взгляды встретились, и они снова не могли удержаться от улыбок — два друга, пути которых наконец сошлись в Прикарпатье, на нефтяном промысле.

Как ни присматривался Бранюк, не мог понять, изменился ли за эти годы Юрий Калашник. Взгляд, как и раньше, насмешливый и веселый, те же непослушные вихры на голове, тот же вздернутый нос, те же темные густые брови. Разве что две глубокие складки появились на лбу да несколько серебристых нитей на висках… И все же чем внимательнее разглядывал его Бранюк, тем больше казалось ему, что они будто совсем недавно пожимали друг другу руки, прощаясь на львовском вокзале.

Иван Бранюк окончил тогда политехнический институт и уезжал на работу, получив назначение в далекий город Баку. Юрий с грустью расставался с этим немного задумчивым парнем, с которым он так неожиданно и по-настоящему сдружился.

Они познакомились давно. Как-то в оперном театре проходила городская научно-техническая конференция студентов. Среди докладов и рефератов будущих инженеров выступление Ивана Бранюка, третьекурсника нефтяного факультета, сначала не произвело особого впечатления на молодого работника областной комсомольской газеты. Пристроившись в ложе, Юрий Калашник старательно записывал в блокнот все, что, по его мнению, наиболее заслуживало внимания. Реферат студента-нефтяника, переполненный цифровыми данными, изобиловавший специфической, не совсем понятной терминологией, вызвал у журналиста чувство легкой досады. «Скучновато получается», — подумал он и еще раз взглянул на докладчика. И вдруг Юрий заметил одну деталь. Перед студентом на трибуне лежали бумаги, но он совсем не смотрел в них. Легко, казалось, без всякого напряжения мысли он оперировал множеством данных, сложными формулами, говорил уверенно и убедительно, с каким-то внутренним воодушевлением. Видно было, что его реферат — это результат большой, кропотливой работы, которая заполнила его всего.

Газетчик был человеком пытливым, умел, слушая, сам зажигаться мыслью, если чувствовал за ней ту знаменитую журналистскую «изюминку», что превращалась потом в сжатый рассказ о новом, значительном, необычным. Вдумываясь в каждую фразу, произносимую Бранюком, Юрий Калашник все больше убеждался в том, что доклад студента — нечто более весомое и глубокое, чем обычный студенческий реферат.

И не ошибся. Седой старый профессор с мировым именем долго жал руку растерянному Бранюку. Потом он подвел студента к рампе и сказал в притихший зал:

— Молодые друзья, я рад за вашего товарища. Да, рад! Проблема добычи остаточной нефти давно волнует науку и практику. Труд, проделанный докладчиком, заслуживает самой высокой оценки. Своими исследованиями он сделал смелый шаг вперед, а его теоретические выводы поражают оригинальностью и… дерзостью. Благодарю вас, коллега!

Научная работа Бранюка была признана лучшей среди представленных на конференции. Через день в областной комсомольской газете появился внушительный «подвал» об итогах научно-технического творчества студентов. Больше половины корреспонденции посвящалось работе Ивана Бранюка. Внизу стояла подпись: «Ю. Калашник».

Вечером в редакцию пришел высокий худощавый юноша и спросил, можно ли видеть автора опубликованной корреспонденции. Его провели к Юрию. Тот сразу узнал Бранюка.

— Я прочел ваш материал. Так же нельзя писать, честное слово, — укоризненно сказал студент.

— Вы чем-то недовольны? — встревожился Юрий.

— Вот именно! — Резкий голос Бранюка был совсем не таким, как там, в театре. — Вы сделали меня без пяти минут академиком. В корреспонденции много сенсационного, рассчитанного на эффект. Мне стыдно смотреть в глаза однокурсникам.

— Это ты, приятель, напрасно, — немного покраснев, сказал Юрий, переходя на «ты». — Давай внесем ясность.

— Да что там ясность! — наступал Бранюк. — Сегодня я просмотрел и другие материалы на научно-техническую тематику, напечатанные за последнее время в вашей газете. Вы допускаете неточности, ваши товарищи иногда плавают по поверхности. Разве же так можно? Информация, тем более научная, не терпит верхоглядства.

— Выкладывай факты. — Юрий развернул подшивку газеты. — Но сначала закончим с моей корреспонденцией. Ты напрасно набросился на меня. Прежде чем сдать материал, я прочитал его вашему профессору. Не думаю, что он согласился бы со мной, если бы я перегнул здесь палку, приписал тебе несуществующие заслуги. Вот и виза профессора.

Студент смутился. Но он не хотел отступать.

— Да, все это хорошо — профессор, его виза, определенная оценка работы… Но ты, прежде чем садиться за письменный стол, мог бы прийти к нам в институт, посмотреть, над чем мозгуют ребята в нашей лаборатории, пощупать кое-что своими руками. Разве это помешало бы тебе, журналисту?

Тут уж Юрию возразить было нечего. Они договорились о встрече в институтской лаборатории. Потом встречались все чаще и чаще, привязались друг к другу. Бранюк нередко заходил теперь в домик на одной из старинных улиц города, где находилась редакция. Ему приносили узенькие гранки, пахнущие типографской краской. Он внимательно вычитывал лаконичные, по-газетному скупые абзацы репортажей о новых машинах, сходивших с конвейеров местных заводов, знакомился с корреспонденциями, в которых рассказывалось о молодых ученых, специалистах, новаторах, иногда, «выудив» в гранках неточность или ошибку, подтрунивал над журналистами и тут же советовал, с какой литературой следует ознакомиться, в какой справочник заглянуть. Постепенно новый друг Юрия Калашника стал в редакции своим человеком.

Так прошло два с половиной года.

Жаль было Юрию расставаться с Иваном. Но каждый из них выбрал свое место в жизни и пошел своей дорогой. Бранюк работал на крупном нефтепромысле в Азербайджане. Юрий заочно окончил университет, и ему предложили сотрудничать в одном из журналов. Он колесил по стране, писал о Средней Азии, о Заполярье, о стройках Сибири. Бранюк время от времени встречал в журнале очерки друга из самых отдаленных уголков советской земли. Иногда они обменивались письмами. Иван сообщил как-то, что защитил кандидатскую диссертацию. Затем написал Юрию о переезде из Баку в родные места, в Прикарпатье. Но все труднее было письмам Бранюка угнаться за непоседливым журналистом. Не раз конверты возвращались назад с пометкой: «Адресат выбыл».

Последнее письмо от Юрия пришло год назад. Конверт непривычно цветистый, с чужим штемпелем и необычной маркой. Юрий ушел в рейс на новом флагмане китобойной флотилии, незадолго перед этим спущенном со стапелей. В то время когда Иван рассматривал на конверте рисунок незнакомого пейзажа, океанские волны покачивали корабль где-то по ту сторону экватора.