Антология советского детектива-38. Компиляция. Книги 1-20 (СИ) - Штемлер Илья Петрович - Страница 758

Именно он, Лаушман, стал одним из организаторов и вдохновителей правительственного заговора в феврале 1948 года, когда, надеясь на поддержку с запада, четырнадцать министров правительства Бенеша объявили бойкот социальным преобразованиям, проводимым Коммунистической партией Чехословакии. Правительственным кризисом они рассчитывали запугать народ и добиться большинства в правительстве.

В бурные дни февраля 1948 года трудящиеся страны вышли на улицы, целиком поддержали Коммунистическую партию и выгнали заговорщиков из состава правительства. Тогда, в феврале 1948 года, Лаушман полностью показал свое лицо. А в феврале сорок пятого, не зная Лаушмана, мы столкнулись с его старыми друзьями в Ческой Тржебове и увидели их лицо.

…Незаметно доехали до большого села Горное Слоутнице. По обеим сторонам дороги бесконечно тянулись дома. Скользкий крутой спуск заставил нас сойти с велосипедов и идти пешком. Далеко впереди, в долине, в густом слое тумана угадывались дома Дальнего Слоутнице.

Спустившись с горы, мы снова сели на велосипеды и в густом, как кисель, тумане проехали несколько километров.

Возле села Ческа Гержманице остановились у перекрестка передохнуть, перекурить. И здесь стали свидетелями события, которое надолго врезалось в память.

Сначала вдали прозвучало несколько выстрелов, послышался лай собак, постепенно все нарастал и надвигался какой-то неясный гул. Затем сквозь молочную пелену тумана мы рассмотрели на дороге что-то большое, темное, двигающееся. Занимая всю ширину дороги, к перекрестку приближалась темная масса. Это была многотысячная толпа людей, медленно, но беспрестанно двигавшихся вперед.

Люди брели, еле волоча ноги по слякоти. Изнуренные голодом, черные от грязи, они шли молча, многие поддерживали друг друга. Военнопленные. Наши, советские люди…

Колонна медленно проползала мимо нас. По бокам ее шли эсесовцы с автоматами Некоторые из них вели на длинных поводках собак.

Мы стояли за канавой, подавленные всем увиденным. Как, чем могли мы сейчас помочь этой массе изможденных людей, наших соотечественников? Многие из них могли бы стать товарищами по борьбе.

Не дождавшись конца колонны, мы сели на велосипеды. Поехали по другой дороге, минуя Высоке Мыто, свернули в сторону города Хоцень, куда направлялась колонна военнопленных.

Небольшой, удивительно чистый и красивый город Хоцень раскинулся в долине по обеим берегам речки Тихая Орлица. Аккуратные, в большинстве своем одноэтажные домики, большие парки, сады, лес на окружавших город холмах. Берега речки облицованы гранитом. Летом, должно быть, здесь очень красиво. Через город проходит главная двухколейная железнодорожная магистраль страны — дорога Прага — Брно. Со станции Хоцень отходит ветка на северо-запад, к Градец-Кралове.

В город мы въехали по большому мосту, перекинутому через железную дорогу.

В небольшом скверике сразу же за мостом сели на скамейку передохнуть. Отбросив окурок, Пичкарь принялся счищать прутиком налипшую на ботинки грязь. Труба громкоговорителя, укрепленная на стоящем возле скамейки столбе, вдруг ожила, захрипела. Потом в ее утробе что-то щелкнуло, и она, содрогаясь от напряжения, стала выплевывать звуки лающего голоса:

«Ахтунг! Ахтунг! Очень важное распоряжение. По улицам Липы, Хоценек, Юнгманова, Уездская будут проходить колонны военнопленных. Улицы должны быть свободными. Жителям города по этим улицам проход запрещен. За невыполнение — расстрел!»

Труба умолкла на мгновение и ожила вновь. Старческий хриплый голос стал передавать это же объявление на чешском языке. Затем с небольшими перерывами тот же голос еще несколько раз повторил грозное распоряжение оккупантов.

К нашей скамейке подошла пожилая женщина с узелком в руках, попросила нас подвинуться и присела на краешек. Я уже хотел было уходить, опасаясь, что женщине вздумается вступить в беседу, как увидел, что от дороги в скверик направляется чешский жандарм. Пришлось снова закуривать, незаметно, краешком глаза наблюдая за поведением жандарма.

Он подошел к нашей скамейке и остановился. Дело принимало нешуточный оборот. Я положил спички в карман, нащупал там рукоятку пистолета.

— Добри день, пани Гоудкова! — поздоровался жандарм с женщиной. Что, снова пришли? — жандарм спрашивал женщину, а сам рассматривал нас.

— А что? Я ведь не на улице, а в сквере, — Жандарм покачал головой, повернулся и широкими пружинящими шагами пошел дальше. Мы вздохнули с облегчением.

Скверик постепенно наполнялся людьми. На соседних скамейках уже сидело несколько человек. Все они держали в руках узелки и свертки.

Молчавший несколько минут громкоговоритель стал извергать новое распоряжение:

«Ахтунг! Ахтунг! Строжайшим образом запрещается всякая связь, передача или бросание из окон съестных припасов в проходящие колонны военнопленных. В случае нарушения этого распоряжения, конвой немедленно будет открывать огонь!»

Люди на скамейках слушали молча.

Но вот новый шум, все нарастая, заглушил все остальное. На мосту появилось несколько немцев на мотоциклах. В забрызганных грязью серых прорезиненных плащах, низко надвинутых на глаза угловатых касках, с установленными на колясках пулеметами, — у немцев все рассчитано на угрожающий эффект, — с треском и грохотом понеслись они по улицам притихшего городка.

Вот и голова колонны вступила на мост. Люди из скверика бросились к дороге. Никакие угрозы оккупантов не могли остановить их. Все они, оказывается, для того сюда и пришли, чтобы встретить военнопленных.

Идущие по бокам колонны немцы угрожающе закричали, раздалось несколько выстрелов. Но толпа людей по обеим сторонам дорог и росла с каждой минутой. В колонну бросали принесенные с собой продукты. Окна домов по обеим сторонам улицы распахнуты. Из них тоже летят в колонну куски хлеба, картофель, яблоки, одежда, обувь. Крик и стрельба разъяренной охраны, лай собак, крики собравшихся на тротуарах, машущих руками и плачущих от горя и жалости женщин. Вся улица гудела, словно растревоженный улей.

Мы с Пичкарем сидели одни в опустевшем скверике.

В тот же день Сергей Лобацеев передал в Центр:

«Были в Ческой Тржебове. Габрман умер в прошлом году. Фиала трус, oт сотрудничества с нами отказался. Дитр сотрудничает с гитлеровцами. Постараемся сами найти надежных людей. Крылов».

В поисках друзей

Вечером я был в избушке у деда Маклакова.

— Ну, как ваша поездка? — поинтересовался он.

Все, что нужно было, мы выяснили, — не вдавался я в подробности.

Степан Семенович сегодня был чем-то озабочен и, перекинувшись со мной несколькими фразами, вышел в комнату.

Возле плиты, в которой жарко горели дрова, уже хлопотал Василий Жеребилов.

— Откуда вы родом, товарищ Жеребилов? — спросил я.

— Из Воронежа, — тихо ответил он и коротко рассказал о себе. Работал сначала токарем, а затем диспетчером одного из цехов завода имени Коминтерна в Воронеже. В самом начале войны ушел в армию добровольцем. Участвовал в боях под Тихвином, под Курском. В июле 1943 года был контужен и захвачен в плен. Долгое время находился в разных лагерях. Последнее время работал на шахте в Силезии, а когда с приближением фронта гитлеровцы эвакуировали пленных, по дороге бежал.

В кухню вошел Степан Семенович. Тяжело вздохнув, присел у стола. Плечи его опустились, как под непосильной тяжестью.

— Вы нездоровы, Степан Семенович?

— Жена тяжело болеет, — кивнул он на завешенную одеялом дверь и снова вздохнул.

— А врача приглашали?

— Приезжал сюда недавно врач, посмотрел, рецептов выписал кучу, а лекарств по ним достать не могу.

— И на черном рынке достать невозможно?

— В Пардубице все можно достать, но надо иметь бешеные деньги, — безнадежно махнул он рукой.

Я вынул из кармана увесистую пачку рейхсмарок и подвинул ее к Маклакову. Тот глянул сначала на кучу денег, затем на меня и решительно отодвинул их.

— Нет, я не могу принять от вас деньги. Вам их дали не для того…