Антология советского детектива-38. Компиляция. Книги 1-20 (СИ) - Штемлер Илья Петрович - Страница 827

— Вы думаете? Хотя для низких натур нет ничего приятнее, как мстить за свое ничтожество, а эти и есть самые низкие существа.

— Ничуть не сомневаюсь, у этих выродков правило такое, если сказал — сделай, иначе уважать не будут другие блатные, а то и замордуют. К тому же они не читали Виссариона Григорьевича, которого вы так удачно цитируете.

Бизенко удивленно глянул на Эди и заметил:

— Для интеллигентного человека, к тому же занимающегося наукой, знать творчество Белинского — нормальное явление, но скажите, если не секрет, откуда у вас познания психологии этих урок? — с ехидцей в голосе поинтересовался Бизенко, вновь упершись изучающим взглядом в глаза Эди.

— Никаких секретов, просто один мой родственник был частым обитателем мест лишения свободы и большим любителем рассказывать о тамошних порядках, а я внимательным слушателем.

— А Марван, он что, главный из них?

— Да, а те двое — его шавки. Есть и третий, который их успокаивал, ему пока нездоровится.

— Я против Марвана и этих, кто бил, написал заявление. Надзиратель сказал, что его, как организатора, примерно накажут и больше в нашу камеру не возвратят.

— По мне бы лучше его, уже битого, вернули, чем другого неизвестного, который может оказаться покруче Марвана, — спокойно заметил Эди, стягивая с ног кроссовки.

— Возможно, но в любом случае предлагаю держаться вместе, тем более вы за меня уже вступились, — предложил Бизенко и замер в ожидании ответа.

— Я не против, вдвоем, конечно, веселее, — согласился Эди, пристально взглянув ему в глаза, в которых увидел, умело скрываемый за бравадой слов четко выраженный красными прожилками воспалений страх перед ожидающей его неизвестностью, страх перед непреодолимой силой произвола и вольницы блатного люда, насильно втиснутого в эти арестантские камеры, следы судорожного поиска точек опоры для восстановления утерянного равновесия и печать тотального недоверия ко всем вокруг себя. «Иначе и быть не может, — заключил Эди, ожидающий реакции Бизенко на свои слова, — ведь он же опытный шпион, скорее всего прошедший специальную подготовку, но оказавшийся в сложной ситуации, которая требует от него максимума осторожности, но и действий для исправления допущенной им ошибки. Цена вопроса — жизнь, и он знает об этом. Нельзя торопить события, сначала надо стать единственным человеком, с которым он может говорить о себе и своей семье, а там…»

— Тогда предлагаю спать по очереди, чтобы нас не застигли врасплох, — прервал его мысли Бизенко.

— Согласен, напомнили этим армейские наряды по два часа на брата, ну что, будем жребий тянуть, товарищ стратег? — пошутил Эди, подвигая к койке оставленную ранее в проходе свою сумку.

— А в каких войсках служили? — как бы для поддержания темы спросил Бизенко.

— В десантных. А вы?

— Знаете, не пришлось, я после школы сразу в институт поступил, а там все закрутилось, не до армии было.

— Откосили, что ли, — ухмыльнулся Эди, удивившись употребленному самим обороту речи. Откуда взялось слово-то такое и, главное, удачное в данной ситуации.

— В этом нужды не было, поскольку моя работа предполагала освобождение от армии.

— Ничего себе, со студенческой скамьи и на такую работу, где бронь, вы что…

— Нет, нет — это не было связано с какой-нибудь секретной службой, — перейдя на шепот, быстро проговорил Бизенко, — просто я нужен был как переводчик для работы с иностранцами. У меня два языка, которыми я в совершенстве владею.

— А-а, тогда понятно, а то я подумал было…

— Нет-нет, все не так, — прервал Бизенко своего собеседника.

— Что тут говорить, получается, вам просто в жизни повезло, иначе говоря, счастливый билет на выпускных экзаменах вытянули и получили возможность практически с юношеских лет бывать «за забором», где, как рассказывают побывавшие там люди, существует целый мир неизвестных нам вещей.

— Вы правы, в этом смысле мне действительно повезло, но зато сейчас, как видите, нахожусь, впрочем, как и вы, по полные уши в дерьме, — произнес дрогнувшим голосом Бизенко.

— Не знаю, что там у вас, но в отношении меня милиция творит полный беспредел. Меня, приехавшего в Белоруссию собирать материал о защитниках Брестской крепости, запихнули в этот гадюшник, — парировал Эди, а затем, как бы распаляясь, добавил: — Я им этого так не оставлю, буду жаловаться во все инстанции, если надо — дойду до Горбачева. Сволочи, хотят мою жизнь исковеркать, но я не позволю.

— Молодой человек, я вам не рекомендую горячиться. Такие вещи надо делать обдуманно. Иначе можно себе еще хуже сделать, ведь надо полагать, вам что-то вменяют, поскольку упекли сюда, — в очередной раз не дал ему договорить Бизенко.

— Да что толку об этом сейчас говорить, — выпалил Эди, отметив про себя его привычку прерывать собеседника, которую при необходимости можно будет использовать для оказания на него воздействия. Завтра потребую у следователя дать встречу с адвокатом и здешними друзьями, которые ему расскажут, что я не бандит с большой дороги.

— Мне кажется, что это верный ход, но только не горячитесь, кстати, давайте знакомиться, а то за разговором забыли друг другу представиться. С этими словами он протянул руку и назвал себя по имени и фамилии.

Эди также представился и, сославшись на позднее время и необходимость восстановить потраченные за прошедший трудный день силы, предложил отдохнуть, а при потребности в дальнейшем продолжить этот интересный диалог. И на самом деле, сказано было много, что следовало обдумать и наметить дальнейшую тактику ведения разговора.

— Вы правы, утро вечера мудренее, но, возвращаясь к моей инициативе о поочередном дежурстве, если не возражаете, я буду бодрствовать первым, — отметил Бизенко, изобразив на лице широкую улыбку.

— Хорошо, тогда я попробую уснуть, — согласился Эди и лег, скрестив руки на груди.

— А я посижу, — полушепотом произнес Бизенко, пристроив у себя на коленях упругую подушку и слегка навалившись на нее согнутыми в локтях руками, — так легче будет бодрствовать, а то можно ненароком и уснуть, хотя о чем я говорю, разве это возможно в этих условиях.

Эди, никак не отреагировал на эти слова, наблюдая за своим соседом из-под прикрытых век. Ему важно было увидеть, почувствовать, как поведет себя Бизенко, оставшись один на один со своими тяжкими мыслями. О том, что он возбужден и напряженно думает — сомнений не было. Его глубокие вдохи и выдохи, периодические поглядывания в дальний угол, откуда доносились приглушенные голоса продолжающих чифирить блатных, были ярким тому свидетельством.

— Надо же, не успел головой коснуться подушки, сразу засопел, — так же тихо промолвил Бизенко, поглядывая на Эди. — Скорее всего, десантная подготовка дает о себе знать, — утвердительно добавил он, в очередной раз бросив тревожный взгляд в дальний угол.

«Мыслительному процессу «Иуды» значительно большей помехой, чем я думал, являются блатные, иначе он не стал бы так часто оборачиваться в их сторону, отрываясь от своих непростых дум, — решил Эди, продолжая наблюдать за ним, — он их боится. И потому можно рассчитывать на его активный дрейф в мою сторону в надежде обеспечить себе физическую защиту. Первый шаг в этом направлении он сделал сам… Выходит, мы верно рассчитали перспективу, теперь следует продолжать линию на дальнейшее сближение, чтобы стать для него единственным каналом связи с внешним миром, а после можно будет решать задачи иного уровня, но это дела завтрашнего дня. Сегодня нельзя спешить, выдержка и неторопливая работа принесут ожидаемый результат», — заключил Эди, прислушиваясь к биению пульса жизни камеры, покой которой нарушали приглушенный разговор в блатном углу, чей-то кашель и переливы басистого храпа на верхних койках, а иногда визгливый крик Слюнявого, требующего тишины, после чего сразу прекращался и храп, и кашель, чтобы потом через некоторое время вновь повториться.

«Странно устроена жизнь, — подумал Эди, — люди живут на кем-то умело построенных социальных этажах, часто не ведая о том, что происходит у нижних или верхних соседей. Не окажись здесь, никогда не стал бы над этим задумываться. А ведь кому-то это надо, и кто-то заложил эту формулу бытия в основу нашей жизни. Надо же, как все просто, особенно применительно к этажу, житель которого ворует на всех других этажах, чтобы выжить или потому, что он не хочет просто иначе зарабатывать. За это кто-то его ловит, кто-то судит во имя торжества справедливости, кто-то стережет, чтобы не убежал и исправлялся. В целом-то немалая когорта людей, которые, по сути, ничего материального не создают, занята важным делом. Несомненно, важным делом, спору нет. Таких, как Марван, и ему подобных людей нужно подальше держать от общества. Но вот беда, криминальная обстановка не улучшается: молодые ребята, а их немалое число, избирают путь марванов. Выходит, не все в порядке в самой нашей жизни. Не принесла ясность в бытие и умонастроения людей и горбачевская перестройка, наоборот стало больше неразберихи. И надо полагать, все это имеет место оттого, что сами устроители этой перестройки до конца не отдают себе отчет в том, что делают. Живут не так, как говорят, или говорят не так, как сами живут, что в свою очередь отталкивает человека от них самих и их голых призывов к честной жизни во благо всех в новых перестроечных условиях. Поэтому многие люди, особенно молодые, теряют моральные и нравственные ориентиры и становятся на скользкий путь. «Иуду», конечно, к таким сложно отнести, по всему, он осознанно избрал свою дорогу, которая привела его в стан врагов. Его просто так не удержать в силках, за ним стоит сила, которую необходимо одолеть. В сравнении с ним в зэках, при всей их разнузданности, можно отыскать хоть какие-нибудь патриотические начала и взывать к ним…»