Антоллогия советского детектива-40. Компиляция. Книги 1-11 (СИ) - Якушин Геннадий Васильевич - Страница 343

— Не мы выбираем себе дороги — они нас ищут. И еще сегодня не знаем, куда пойдем завтра…

— Не пойму я, что ты за человек, — сказала как-то Оксана, — все скрытничаешь…

— Нет, просто моя жизнь принадлежит не мне одной.

Что скрывалось за этой фразой, Оксана могла только догадываться.

Но все-таки иногда Ива оттаивала и тогда рассказывала, как хорошо ей жилось с отцом, а потом пришлось уезжать. Отец был в своей среде известным человеком, занимался общественной деятельностью, и всегда у них в квартире было шумно, собиралось много интересных людей, спорили, разрабатывали планы на будущее. Это было увлекательное время, а люди — настоящие украинцы, не чета тем, кого еще Тарас Шевченко называл лизоблюдами. И ходил к ним один парень, ох какой парень…

В такие дни Ива становилась беспокойной, нервной, она отшвыривала учебники, говорила подруге: собирайся. Одевалась в свои лучшие наряды, тщательно причесывалась, и они отправлялись куда-нибудь в ресторан, к свету, к людям. Ива много танцевала, не отказывала никому, кто бы ни пригласил, была полна какого-то неестественного, взвинченного веселья. Пила она обычно очень мало, выбирая вина весьма тщательно. Оксана видела в этом признак аристократизма.

Приходили домой поздно. Ива, не снимая шубки, падала на кровать и долго, не шевелясь, лежала молча, не спала, о чем-то думала. «Недаром говорят — в тихом болоте черти водятся», — качала головой Оксана. Она довольно быстро приноровилась к неровному, вспыльчивому характеру Ивы.

Однажды на свой столик Ива поставила фотографию симпатичного хлопца: упал на глаза буйный чуб, улыбается хлопчина, наверное, весело ему было, когда фотографировался. И видно, не сам снимался — половина карточки отрезана, да так неумело или в спешке, что край пошел волнистой линией.

— Кто? — допытывалась Оксана. — Файный легинь[80]. А как звать?

— Много у него имен было, — сказала Ива. И замолчала, перевела разговор на другое.

Но Оксана этот ответ запомнила. А в один из ноябрьских дней Ива обвила рамку фотографии черной траурной лентой.

— Не пойду сегодня в институт, — сказала. Оксана удивилась.

— Или письмо получила, что с ним, — кивнула на фото, — что-то стряслось? Так вроде не было письма…

— Ты что, не знаешь, какой сегодня день?

Оксана глянула на календарь — 21 ноября[81]. Протянула понимающе:

— А-а-а… Но в институт все-таки иди, не дай бог, те, — неопределенно кивнула куда-то в пространство, — поймут…

Ива накинула черный платочек на косы, нехотя — согласилась:

— Добре, пиду…

Весь день она была необычно молчаливой и тихой. Вечером после занятий они долго сидели в темноте, молчали. Заглянула в окно луна, проложила серебряную дорожку.

— Погиб? — наконец сломала тишину тихим, робким вопросом Оксана.

Бывает так, что молчать дальше невмоготу, молчание камнем давит на сердце, и кажется, не выдержит оно этой тяжести, остановится.

— В сорок шестом очередью его как пополам перерезали. Ой, попался бы мне тот, кто счастье мое погубил!

— И что бы ты? Мы, девчата, ничего не можем, ни счастье свое защитить, ни за горе отомстить. Наша доля — терпеть и… молчать.

Ива сняла ружье. Переломила двустволку, вогнала патроны, вскинула к плечу.

— Я все могу, — сказала глухо.

Ненависть в ее голосе была такой осязаемой, что казалось, можно тронуть ее рукой, но страшно — обожжешься.

— А кем он у тебя был?

— Учителем деревенским, потом сам учился в университете. Очень любил людей и землю нашу. Говорил: «За нее кровь свою отдам по капле. Только бы знать, что на крови этой щедрое зерно уродится…»

И снова они молчали. Оксана не решалась расспрашивать — знала, ничего не скажет ей подруга, только насторожится. И так уже как-то обрезала: «Что ты все выпытываешь, будто по поручению отдела кадров».

Ива предложила:

— Давай вечерять. Живым — жить.

— Я пляшку вина купила, — сказала Оксана. — И вот консервы, колбасу… Надо помянуть тех, кто погиб — Она медленно подбирала нужные слова, чтобы не ранить нетактичностью подругу.

— Что вино? Мой коханый был солдатом, а солдаты не пьют вина.

Призналась:

— Не люблю это слово: «поминки». Могильной землей оно пахнет.

Ива достала из шкафчика бутылку водки, соль, хлеб, лук. Поставила все на полированный глянец стола. Принесла из кухни алюминиевые кружки, плеснула в них водку, отодвинула хрустальные рюмки, которые поставила было Оксана. Подняла свою кружку, хотела что-то сказать, но потом махнула рукой, молча выпила.

— А у тебя, Оксана, есть суженый? А то мы все обо мне да обо мне.

— Мой тоже погиб, — тихо ответила Оксана.

Она как-то раньше рассказывала о себе. Отец и мать — сельские учителя, жили в небольшом местечке, внешне очень тихом и спокойном. Учителя и другие сельские интеллигенты держались вместе, знали хорошо друг друга, по воскресеньям ходили в гости, в праздники собирались за чаркой горилки. Пели украинские песни, мечтали о «самостийной» Украине. И — Оксана заговорила почти шепотом — не только мечтал, но и кое-что делали для нее. Особенно один молодой учитель… Оккупацию пережили без особого горя — немцы не трогали тех украинцев, которые лояльно относились к ним, а директор школы вообще сотрудничал с немецкими властями. А потом опять пришли Советы. Директора выслали на север за пособничество оккупантам, так объявили жителям, начались новые времена — явились из леса те, кто партизанил, вернулись из армии фронтовики, всех перебаламутили, организовали колхоз. Кое-кого предупредили: «Мы не потерпим буржуазной националистической пропаганды». Отец Оксаны сразу сник, стал примерным служащим, только в кругу очень близких людей позволял себе высказывать прежние взгляды. У него была любимая поговорка: «Бог не каждого бережет», и потому посоветовал он дочке податься в город, на всякий случай получить диплом. Старик умел мыслить реалистично, и, проклиная втихомолку Советы, он пришел к выводу, что все-таки они пришли надолго.

А молодой учитель из их школы вдруг исчез — ушел в лес. Был слух, что и те, кто верховодил при немцах, тоже обосновались неподалеку — леса вокруг местечка легли на сотни километров. И загремели по ночам выстрелы, вспыхнуло небо заревом.

— Мой коханый — тот учитель, — открылась Оксана.

Ива кивнула:

— Я так и думала, что одна у нас с тобой доля. Сердце подсказывало…

Луна, наконец, одолела дорогу в два оконных стекла, и серебряная стежка померкла, исчезла. Ива щелкнула выключателем, свет вырвал у темноты комнату, больно ударил по глазам.

— Погрустили — и хватит.

Глаза у Ивы были сухие, губы плотно сжаты.

«Вам привет от дяди из Явора»

— Садитесь, будем знакомиться, — сказал Кругляк.

Менжерес опустилась на стул, руки — на круглые коленки. Она была вконец измотана всем, что произошло здесь. «Спокій… Спокій…» — твердила про себя и пыталась считать в уме, чтобы успокоиться, сбить нервное напряжение.

Но это мешало думать. Менжерес стала в упор смотреть на Кругляка. Лицо у того было под стать фамилии — круглое, как полная луна или сковородка, добродушное, нос — вареником, каштановые волосы гладко зачесаны назад, под правым глазом маленькая точка — родинка.

— Хороший же у вас метод знакомства, — зло пробормотала Ива, — заарештуваты, перелякаты до смерти, а потом — «добрый вечир, вас витае вуйко из Станислава».

— Из Явора, — поправил Кругляк.

— А хоть з того свиту, — вскипела Менжерес. — щоб вин в могыли трычи перевернувся, ваш вуйко.

— Ну зачем же так об уважаемых родственниках? Впрочем, давайте к делу. Я готов извиниться за причиненные вам неприятные минуты. Но ведь вы сами понимаете, что это было необходимо. Вы для нас человек неизвестный.