Антоллогия советского детектива-40. Компиляция. Книги 1-11 (СИ) - Якушин Геннадий Васильевич - Страница 545

— Скажите, а какие отношения с братьями были у вас лично?

— В общем-то, никаких. Дмитрий поначалу приглашал меня к себе, но я не ходил.

— Почему?

— К нему мало кто ходил. Мы, знаете, вином не увлекались, в карты тоже… Несколько раз он предлагал мне купить кое-что из одежды, отрезы на костюм, но я… не знаю, брезговал, что ли…

— А с младшим Волонтиром?

Федор Константинович вздохнул:

— Ему не позавидуешь — несчастный человек…

— В каком смысле?

— Так всю жизнь и прожил в тени брата, опозоренный… После войны стало известно, что Дмитрий изменил Родине. Сами понимаете, как к этому отнеслись.

— А вы?

— Я с ним не здоровался… Года четыре назад Дмитрия нашли — скрывался где-то. Военный трибунал судил. В газетах писали, что приговорили к расстрелу. Так Георгий после этого окончательно себя потерял, спился. Еще злее стал…

Скаргин долго молчал, обдумывая что-то, потом спросил таким тоном, будто не был уверен, что поступает правильно, спрашивая об этом:

— Ваш отец погиб здесь, в городе, верно?

— Да, зимой сорок третьего.

— Скажите, вам известно, при каких обстоятельствах это случилось?

— Я вам уже рассказывал. Его схватили в январе и расстреляли за городом, у рва…

— Да-да… — подтвердил следователь. — Вы говорили, что его взяли как героя гражданской войны. Об этом знали многие, не правда ли?

Тихойванов напрягся.

— Да, многие…

Скаргин встал, прошелся вдоль стены и остановился рядом со стулом, на котором сидел Федор Константинович.

— А ведь в сорок третьем, в январе, Дмитрий Волонтир был здесь… — Следователь постоял еще немного и вернулся на свое место.

Тихойванов провел рукой по лицу. Вспомнился незначительный, полузабытый эпизод — стычка, которая произошла с Дмитрием летом сорок первого года, сразу после начала войны.

Сам он в то время безрезультатно обивал пороги райкома комсомола, военкомата, ходил даже в профком завода, на котором работал, с просьбой посодействовать, чтобы его призвали в армию на два месяца раньше, чем ему было положено. Как-то, возвращаясь домой, он встретил в подворотне Дмитрия. Тот был навеселе. Пьяно покачиваясь, преградил дорогу и с напускным добродушием, как бы между прочим, попросил: «Слышь, Федька, ты скажи своему пахану, чтоб не задевал меня, а?» Тихойванов хотел обойти его стороной, но Дмитрий ухватил его за лацканы куртки и совсем другим, трезвым голосом, сплюнув в сторону, пригрозил: «Я не шучу, слышь, кореш. Не его ума дело, с кем я живу да почему добровольцем не прошусь. Пусть вон тобой командирствует. А будет нос совать не в свои дела, не посмотрю, что герой…» Тихойванов оттолкнул его, а Дмитрий вроде только того и ждал: размахнулся, и, целясь в подбородок, двинул кулаком в лицо. Они схватились, упали на землю, но борьба была короткой. Тихойванов положил его на обе лопатки, прижал к булыжной мостовой. «Ну, подожди, — процедил, задыхаясь, Волонтир. — Мы еще сквитаемся!»

Отца дома не было, и к вечеру инцидент забылся, потому что и раньше отношения с Дмитрием были натянутыми…

— Не знаю, не знаю… — тихо, как бы в забытьи, пробормотал Федор Константинович, однако, повторяя это, чувствовал, как в сознание проникает и укореняется там страшная мысль о том, что в сорок третьем в занятом немцами городе среди огромного количества человеческих трагедий разыгралась еще одна и участниками ее были его отец, прятавшийся в сапожной мастерской, и Дмитрий Волонтир, получивший при «новом порядке» почти безграничную власть над людьми… При мысли об этом по коже пробежал мороз.

Следователь молчал. Наверное, думал о том же. Потом, придвинувшись к столу, сказал:

— Это предположение, Федор Константинович. Фактов у меня нет, у вас, вижу, тоже, так что оставим на время эту тему. — Он покрутил в руке карандаш и отбросил его в сторону. — Вернемся ко дню сегодняшнему. Скажите, вы помогали дочери деньгами?

— Какая там помощь… — подавленно отозвался Тихойванов. — Давал сколько мог…

— Когда и сколько в последний раз?

— Не стоит об этом, — сказал Тихойванов, но, увидев, что следователь ждет, ответил: — В начале января дал семьдесят рублей. Это для внучки, на фрукты.

— А в декабре сколько дали? В ноябре? — Не дождавшись ответа, Скаргин спросил: — Зачем вы это делали, Федор Константинович?

— А на кого мне тратить? Пенсия-то немаленькая. На себя и половины не уходит, а у Тамары вечно не хватает. Что ж тут плохого?

— В общем-то ничего, конечно… А Игорь, как он относился к деньгам?

— Зарплату вроде Тамаре отдавал… А почему вы спрашиваете?

— Есть у меня одно соображение, — уклончиво ответил следователь. — Хочу проверить.

— Жадным его вроде не назовешь, но цену деньгам знал.

— Ну, например, мог он занять близкому другу сто рублей, зная, что тот очень нуждается и отдаст деньги не скоро?

Вопрос оказался трудным: Тихойванов замялся.

— Другу, — подчеркнул следователь, — самому близкому.

— Может быть, но вряд ли, — нашел компромиссный ответ Федор Константинович.

— А если бы знал, что друг сильно болен и может вовсе не вернуть долг? Как тогда?

— Исключено, — без колебаний ответил Тихойванов.

— Федор Константинович, забудьте на минутку тот последний вечер, вашу ссору, отбросьте эмоции и скажите: как Игорь на самом деле относился к соседке? Ладил с ней? Мирно они жили, не скандалили?

— Со Щетинниковой? — удивился Федор Константинович. — Да он ее просто не замечал.

— Ваша дочь сообщила нам, что последнее время Игорь хлопотал о санаторной путевке для Нины Ивановны. Правда это?

— Вы это серьезно? — не поверил Тихойванов. — Это какая-то ошибка…

— Почему вы так думаете?

— Да не приспособлен он для таких чувств! — воскликнул Тихойванов. — Путевку! Да он пальцем бесплатно не пошевельнет, копейку без выгоды не потратит, а вы говорите — путевку. Он даже пил с прицелом на то, чтобы бутылку окупить. Был я у него как-то в ателье, видел. Чуть со стыда не сгорел. Приходит к нему знакомый — поздоровались за руку, по имени друг друга назвали, может, друзья даже. Так он с него пятерку за обыкновенную вставку стекол содрал. А по прейскуранту меньше рубля стоит!

— Вы хотите сказать, что у него не было настоящих друзей? — Следователь истолковал его слова по-своему.

Тихойванов задумался.

— Вроде был один. Скуластый такой, в очках. Давно это, правда, было…

Он вспомнил свадьбу, худенького однокурсника Игоря в строгом, не по возрасту, костюме, с тонким, как шнурок, галстуком, болтающимся на худой шее, его попытки произнести тост, чтобы сказать о товарище что-то хорошее, проникновенное, вспомнил и то, как ждал этих слов он, отец невесты, чтобы укрепить свою веру в чистоту помыслов жениха…

— …Манжула! Манжула его фамилия. Учились они с Игорем на одном факультете…

ЩЕБЕНКИН

Заведующий ателье уехал в командировку на два дня, и Сотниченко допрашивал работников «Оптики» в его кабинете.

Первым вошел Щебенкин. Он поправил каштановые вьющиеся вихры, одернул ношеный, видавший виды халат и присел на краешек стула. Сообщая анкетные данные, он беспричинно улыбался, а когда Сотниченко начал задавать вопросы, рассмеялся:

— Да вы не обращайте внимания на журнал. Там расписываются все кому не лень. Вы его видели, журнал этот? Проставлен час прихода — девять часов, а под ним подписи. Опоздал на десять минут, а расписываешься там же, где все, в той же графе, под той же девяткой, что и все.

— Но там есть несколько подписей с указанием времени опоздания, — возразил Сотниченко.

— Это Кротов, не иначе. Записал пару раз для хохмы…

— Выходит, журнал — пустая формальность?

— Это как посмотреть, — жизнерадостно улыбнулся Щебенкин. — Можно и очковтирательством назвать, а можно и борьбой за дисциплину. У нас борьбой называют. — Заправив непокорные локоны за уши, он рассудил: — С другой стороны, все вроде правильно. У нас опоздавших практически не бывает: народ сознательный, да и заинтересованный — работа-то стоит, кто ж ее за тебя сделает?