Антоллогия советского детектива-40. Компиляция. Книги 1-11 (СИ) - Якушин Геннадий Васильевич - Страница 655

В административном секторе тоже многое за год изменилось. Бассейн в форме сердца обрамляли стриженые кусты и газоны. В центре фонтана гипсовая женщина позировала отпускникам.

Вечером, надев гражданскую рубашку, Палавек подался в бар. Наметанным глазом служаки определил, куда идти. Под вывеску «Ко мне, ребята!» тянулись белые, в «Тропикане» сидели негры. Зато в «Розе» веселились вперемежку.

Заведение обновилось. Деревянный насест у стойки заменили табуретки на алюминиевых подставках. Появился и телевизор. Однако разговоры в «Розе», как и год назад, переливались из пустого в порожнее. Очкастый негр с замысловатым пробором рассуждал:

— Уловители шумов, датчики запахов, детекторы мочи... Тайские парни растаскали это добро по всему Индокитаю, а чарли, как муравьи, все равно вылезают под носом без звонка... — «Чарли» называли «красных».

Коротышка в промокших от пота брюках, с нашивками радиста убеждал:

— По мне, какая разница, есть кто внизу или нет? Сбросили подарки — и извольте счет за доставку. Пусть политики разбираются с остальным... Бензоколонка, не очень разборчивая девчонка в жены — и привет!

У таиландцев свои разговоры:

— Триста тысяч человек только в Бангкоке живут, за счет обслуживания пятидесяти тысяч американцев. Да и ты на какие монетки тянешь пиво? Все нормально. Чем дольше красные воюют, тем лучше. Это их дело. У нас-то тихо...

— А я читал, что фельдмаршал Танарит накопил сто сорок миллионов долларов. Когда он умер, на наследство предъявили права сто наложниц. Размах!.. Вернусь в Чиангмай годика через полтора, подкоплю, попробую баллотироваться. Политика — денежное дело!

— Эй, бросьте трепотней заниматься! Еще «желтые тигры»! Ваше дело — не рассуждать...

Не хотелось понимать ни своего, ни английского языка. Приткнуться бы к харчевне, обжечься лапшой, услышать разговоры про урожай, праздник в пагоде, о ломоте в костях, и ценах на рынке... Кто эти люди в «Розе»? Одни покупают, другие продают. У тех — деньги, у этих — что продать: жизнь, свою и чужую...

Палавек вдруг подумал ясно и спокойно, возможно потому, что все осталось позади: год ты был скотиной, которую кормили за риск, платили за то, чтобы в случае нужды заставить тебя околеть. Дух, обретенный на холме Фуси, торжествуй!

У спального корпуса американцев, допив из прихваченной банки пиво, он зашвырнул ее на крышу. Жестянка поскакала по скату.

— Добрых снов, холуй, — сказал Палавек по-английски часовому-таиландцу. Тот отвернулся.

В Бангкоке брат, по внешним признакам, процветал. Тунг выглядел хорошо одетым. Администрация разрешила носить казенные полуботинки во внеслужебное время. Имел Тунг и собственное жилье — закуток, огороженный ящиками из-под вина и виски на задворках бара, обслуживавшего плавательный бассейн отеля «Петбури».

Встретились братья в холле гостиницы.

— Отвоевался? — только и спросил Тунг.

Он сбегал за чемоданом и уже потом повесил на шею Палавеку гирлянду белых цветов.

— С возвращением. Держи ключи от каморки, замок висячий, отдыхай до вечера...

Брат заявился к полуночи. Аккуратно развесил рубашку, галстук-бабочку и брюки на стуле, помылся из железной кадки под краном у сарая с тарой и завалился на пляжную раскладушку, уперев ноги в картонную стенку. В том месте, где были пятки, темнели пятна.

— За день напрыгаешься, — сказал Тунг, перехватив взгляд Палавека. — Что собираешься делать?

— Хочу в университет. Деньги привез. Двадцать с лишним тысяч...

— Года два протянешь.

— Шутишь?

Тунг уселся на раскладушке, свесив ногу. Вены на икре казались темными.

— Знаешь, сколько стоит рис? Одежда? Книги? После твоего отъезда подорожало вдвое. Раздолье хапугам и взяточникам. Профсоюзы запрещены, конституция не действует. Куда пойдешь жаловаться? Твой бывший главный командир, маршал Таном Киттикачон, прибрав власть, видит вокруг только коммунистов... В университет направляют курсантов военных училищ. Труд дешев. Места не доищешься. Ну а про войну, где тебя носило, объяснять излишне. Много расстарались искалечить жизнь народу ради янки?

— Мне-то что? Я отвоевал, получил плату. Это мои деньги. Я рисковал за них. И я хочу истратить их так, как хочу, — на учебу! А ты... ты говоришь, как красный!

— Ладно, — без обиды ответил Тунг. — Я придержал один день без сохранения содержания. Пойдешь со мной в университет?

— В университет?

— Ну да. Я на заочном. Октябрь только начинается. Может, и тебя зачислят.

— Разве это возможно — так вот, сразу?

Тунг взял из пачки Палавека сигарету, неторопливо раскурил и снова залег. Дымок вытягивало в щель на потолке. Где-то рядом грохотал кондиционер.

— Может, только сейчас и возможно, — сказал брат. — Университет взбаламучен. Профессора собираются бастовать. Образован студенческий совет, который настроен решительно. Правда, он как слоеный пирог. Разный в нем народ. Одни говорят: нужно поднимать и рабочих, другие — только просить, не выходить за университетские ворота. Такие, как я, полунищие, почти незаметны. Некоторые вообще шумят о демократии по наущению папаш-толстосумов. Тем важно проложить себе путь к власти, хотелось бы оттереть генералов... Иногда страшновато. Кто за меня вступится, если все кончится неудачей?

Будто захлебнувшись, кондиционер остановился. Слышалось теперь шуршание ящерок, охотившихся по стенам за москитами. Смутные предчувствия и разраставшаяся неуверенность... Был готов к лишениям, воздержанию из экономии, даже к голоду. А поколебалась и надежда вообще осуществить заветную мечту. Дома оказалось неприветливо.

Утром долго тащились на жаре по Петбури-роуд, пока не пересекли железную дорогу возле улицы Ларндуанг. Палавек поражался изобилию новых магазинов, кафе, баров и лавок. Возле Таммасатского университета над пустынной площадью Прамин-граунд реяли пестрые воздушные змеи. Запускали их дети, не обращавшие внимания на полицейские машины, окружившие район.

У ворот Палавека грубо взяли за локти парни с повязками.

— Свой, — сказал охранникам Тунг. — Мой брат, идет со мной.

— Студенческий совет распорядился посторонних не впускать. А если это шпион?

— Он не посторонний и не шпион. Будет поступать в университет.

— Нашел время...

Сбывались все-таки его мечты. Наступил день, о котором он грезил. Переступал университетский порог. Бывший «желтый тигр» взглянул на часы, которыми гордился, — с календарем! Исторический момент пришел в десять с минутами утра 12 октября 1973 года.

— Я в канцелярию, — сказал он Тунгу.

Двор и верхние коридоры до отказа забили студенты. На первом же переходе Палавека захлестнула толпа. Несколько минут продержался, припав спиной к прохладной стене, но потом все же снесло до первого этажа. Переждал, когда кончится давка, и снова поднялся по лестнице.

— Куда? — окликнул один из четырех ребят, преграждавших дверь в канцелярию.

— В приемную комиссию.

Засмеялись.

— Иди домой, парень, иди... В дирекции никого. Заседает студенческий совет. Не до образования...

Его сильно двинули в сторону. Плотная группа торопившихся людей обтекала Палавека. Напротив оказался парень с ввалившимися глазами, возбужденный, жестикулирующий. Говорил он беспрерывно севшим голосом.

— Арестованных пятого октября студентов освободят только под нашим нажимом, — срывалось с его воспаленных губ. — Правительство Киттикачона обещало, но оказалось — обман... тактический ход. Мы должны немедленно выступить с широкой демонстрацией. Мы должны искать контакты с крестьянами, рабочими, учащимися профессиональных училищ... Мы должны установить народную демократию. Долой контроль военных, полицейских и бюрократов!

Парни тяжело дышали, лица горели, хотя незаметно было, чтобы свите говоруна пришлось перед этим бежать.

Палавек спустился по лестнице. Во дворе размахивали флагами и лозунгами. В толчее минут через двадцать он разыскал Тунга.