Антоллогия советского детектива-40. Компиляция. Книги 1-11 (СИ) - Якушин Геннадий Васильевич - Страница 672

Палавек заткнул браунинг за брючный ремень на спине, прикрыл его полой гуаяберы. Мешочек с бриллиантами сунул в карман. Остановил такси.

У входа в магазин «Драгоценные камни и ювелирные изделия Элвина, Объединенные гранильщики», раздвинув на полметра стальную решетку, прикрывавшую витрину, которая искрилась изумрудными ожерельями, рубиновыми подвесками и бриллиантовыми кольцами, переминался сам хозяин. Угодливо поприветствовав столь позднего посетителя, затараторил:

— Конечно, конечно... Ну, что вы! Какие церемонии! Раз дело спешное...

Магазинчик блистал ухоженностью.

Палавек выложил замшевый мешочек на поднос, обтянутый черным бархатом. Дернул за уголок. Камни раскатились, мерцая под включенной лампой дневного света.

— Девять карат...

Ювелир задвигал костяшками секционных китайских счетов.

— Алмазы представляют собой лучший способ уместить огромную сумму в минимальном пространстве... Скажем, бриллианты стоимостью в полтора миллиона долларов уложатся в мою горсть. А для золота на эту сумму потребуется сундучок. Не так ли? Красота, долговечность, редкость — таковы достоинства этого камня. Все преходяще: любовь, брак, моральные ценности, нравственные принципы, политические убеждения и устройство государств. Только ценность алмаза неизменна. Покупки бриллиантов растут. Да, постоянно растут, почтенный мистер Йот. Хотя, как говорит мой друг и конкурент Берид Барух из правления «Объединенных гранильщиков», только небо беспредельно...

Ювелир выписал цифры на бумажку.

— Вам, господин Йот, с вычетом комиссионных полагается двести двадцать шесть тысяч бат.

Лю Элвин выбрасывал из сейфа на прилавок стянутые крест-накрест резинками пачки фиолетовых пятисотбатовых банкнотов.

— Ваши камни от Майкла Цзо. Его имя — гарантия. Не будем думать об их источнике... Нередко алмазы оказываются в слабых руках и вызывают завистливую алчность сильных людей, что повергает затем целые семьи в безжалостные кровавые ссоры, восстанавливает детей против отцов, супругу против супруга... Кажется, все. Вот вам пластиковый пакет.

Палавек привязал пакет с деньгами к ручке атташе-кейса и распрощался с владельцем магазина...

Шел десятый час. Нужно было поспешать к брату.

Тунг занимал двухкомнатную квартирку в мансарде с подобием балкончика трехэтажного дома в конце Петбури-роуд. Раскалившаяся за день крыша не давала вечерней прохладе ходу в помещение, и семья брата — сам в одних трусах, жена в саронге, затянутом под мышками, детишки нагишом — расположилась на узком балконе, слушая радио.

Палавек знал, что брату удалось завершить образование. Женился он на сокурснице, родом с севера, где ее отец занялся сплавом древесины по каналам и рекам до столицы. Меченые бревна проделывали долгий путь самоходом. Доходы тестя Тунга, видимо, приумножались с такой же скоростью. Брат ждал вакантного места в отделении «Меркантайл банк» на Силом-роуд, переводил с французского и адаптировал детективные истории для детских книжек-картинок, а жена, симпатичная и спокойная северяночка, работала учительницей в благотворительной школе миссионеров — «свидетелей Иеговы».

Палавек сказал, что сыт, только что поужинал.

Сидя на низеньком табурете, он слушал, как жена брата, смеясь, рассказывает о миссионере, молодом парне, приваживающем женщин к молельному дому с помощью курсов быстрого вязания, которые сам и ведет.

— Как ты жил эти годы? — спросил Тунг.

После покупки «Револьвера» Палавек не присылал вестей. Однако от владелицы «Шахтерского клуба» в Борае или ее брата, обретавшегося на старом месте в «Сахарной хибарке», Тунг мог знать, с кем отправился Палавек четыре года назад в море.

— Ходил в каботажные рейсы. В основном по Малаккскому проливу... Так уж сложилось.

Тунг не жил в достатке. Цементный пол застилали циновки. В углу балкона стоял солдатский примус. Одежда висела в шкафу из деревянных перекладин и пластиковой пленки. У порога — резиновые шлепанцы. Туфель в доме не водилось. Когда жена брата вытащила из ящика два пакетика с черным кофе, Палавек отказался, понимая, что его не ждали и второй пакетик предназначался для молодой женщины. Что-то удерживало от того, чтобы предложить им деньги из тех, что лежали в пакете, полученном от фирмы Лю Элвина.

— Надолго в Бангкок? Какие планы?

Брат был моложе Палавека на четыре года, но в пышной шевелюре поблескивала седина.

— День-два, пока не ясно. Завтра сделаю кое-какие визиты и, вероятнее всего, снова уйду в море... Возможно, будет неплохо оплачиваемый рейс. Ты согласишься, если я пришлю тебе деньги... Отдашь, когда эта вакансия в банке откроется.

— Напиши сначала, хорошо? Виправан постелет тебе на балконе...

Из приемника с хрипами, вызывавшимися, наверное, помехами от вспыхивавших над городом зарниц, неслось:

Тунг повертел ручку настройки. Однодиапазонный приемник едва взял городскую рекламу. Расхваливали голландский растворимый кофе в гранулах, потом стиральный порошок «Два лебедя» и грамзаписи фирмы «Счастливые звуки». Ничего этого семья не покупала.

Разговора не получалось. Догадывался ли брат о делах Палавека?

Сославшись на необходимость повидаться со старым приятелем на ночном рынке Пратунам, Палавек ушел, сказав, что вернется часа через два. Браунинг он не решился на глазах Виправан перекладывать в атташе-кейс, оставил за поясом. Взял только пачку банкнотов.

На Раждамри-роуд ощутил забытое удовольствие неторопливой бесцельной прогулки. Зарницы еще вспыхивали. Привлеченные прохладой на улицы, бангкокцы обсуждали погоду. Закончился сеанс в кино «Парамаунт», и потоки людей обтекали Палавека в направлении автобусной станции. У гостиницы «Фьерст» он действительно завернул на ночной Пратунам, запруженный лотками, передвижными прилавками с грудами съестного, заставленный столиками и табуретками временных закусочных. Вошел в писчебумажный магазинчик, который оборотистый хозяин на ночь сдавал под ресторан.

Заведение пользовалось известностью. Свободных столиков не оставалось. Палавек извинился перед девушкой в шелковом вечерном платье, которая смешивала палочками и фарфоровой ложкой специи в чашке, сел напротив. Повар кивнул от плиты и крикнул:

— Вам, господин?

— Суп, — сказал Палавек, опершись спиной на стеллаж с блокнотами, прикрытый занавеской. — Вот такой же, с лапшой.

Девушка, склонившаяся над чашкой, улыбнулась. Сухие пальцы продолжались выпуклыми жилками к тонким запястьям. Густые волосы скользили с плеч. Нос покрывала полоска светлого крема — обычное ухищрение, чтобы сделать его подлиннее. Широко поставленные глаза с уголками, притянутыми к вискам, оставляли странное впечатление. Если он смотрел на них, его взгляд как бы проскальзывал, не задерживаясь, мимо.

Наверное, актриса из китайского балаганчика, подумал он. Меланхолически шнурует в уголке сцены на пуфике красную туфельку, высший символ женской привлекательности, для онемевших с открытыми ртами хуацяо. Не поет, не говорит, только шнурует да вздыхает, поглядывая в воображаемую даль, в которой скрылся возлюбленный мандарин восьмого разряда...

— Извините, госпожа. Меня зовут Палавек. Я — моряк, в городе бываю редко. Могу ли я спросить — вы артистка?

— Нет. Почему вы так решили? — Улыбаясь, она кривила губы.

— Ваше платье необычно для Пратунама... Вы извините мои слова?

— Что вы! Это признание. Я работаю модельером, изобретаю фасоны...

— Изобретаете — что?

— Модели. Модели национальных платьев. Наступит же время отказаться от экстравагантности и вульгарности, которые присущи западным фасонам в наших условиях...

Не покажись назойливым, потихоньку сказал он себе. Что сказать вслух, еще не знал. Она поняла: он хочет слушать.