Антоллогия советского детектива-40. Компиляция. Книги 1-11 (СИ) - Якушин Геннадий Васильевич - Страница 676

К скоплению пестрых автобусов на Северной-конечной Палавек шел размашистым шагом послушника, отправляющегося в неурочное для появления на улице время по исключительно неотложным делам клира. Проезжавший на американском вездеходе водитель даже бросил руль и сложил ладони, завидев монаха, из-за чего чуть не вылетел на бровку тротуара. Почтительный верующий получил тычок от седока с заднего сиденья. Описав полукруг перед длинным «Изузу», автомобиль притормозил. Водитель суетливо выскочил разгружать вещи. Палавек спешил на тот же автобус...

Прячась за деревьями, он отошел в сторону многочисленных супных, раскинувших тенты на пыльной площадке, которая примыкала к шоссе на аэропорт Донмыонг. Электронные часы автовокзала показывали без четверти десять. Еще оставалось в запасе пятнадцать минут.

Раздирая брюки, царапая колени и руки о колючую проволоку, Палавек перемахнул через ограду на участок, окружавший двухэтажную виллу. Посидел на корточках, выжидая, пока не успокоятся потревоженные в вольере попугайчики. Сбросил накидку, вновь надел рубашку в оба рукава. Сунул браунинг под брючный ремень за спиной, чтобы легче перемещаться.

Из-за ограды полуосвещенная входная дверь «Изузу» казалась даже уютной. Чрево автобуса набивали чемоданами, приподняв крышки боковых отсеков.

За минуту до отправления со ступеньки «Изузу» спрыгнул Абдуллах. Видно, провожал хозяина, который, если верить малайцу, должен сидеть у окошка в восьмом ряду слева по ходу. Все правильно...

Водитель, повернув голову, подождал, пока Абдуллах обойдет автобус спереди. Фары мигнули, и машина тронулась с освещенной площадки. Перекинувшись через ограду, Палавек махнул водителю рукой, в которой сжимал билет. Пассажиры, за исключением сидевших в первом ряду, не могли его видеть из-за высоких спинок сидений. Скользнув в приоткрытую почти на ходу дверь, Палавек бросил водителю:

— Давай, давай...

Пригнувшись, скользнул в кресло третьего ряда. Подошел кондуктор, взял билет.

— Я опаздывал... Извините, не приходилось выбирать кресло.

— Ваш костюм испачкан. Пройдите в туалетную комнату в конце. Я сейчас открою ее для вас. В таком виде я не вправе, извините, оставлять вас в салоне. Надеюсь, вы правильно поймете меня. Тут едут уважаемые господа...

— Мой билет в полном порядке. Вы же видите...

Палавек старался говорить шепотом, хотя Цзо находился через четыре ряда за высокими спинками.

— Но вы ободраны, ваш костюм... Вы в крови... Странно это.

— Успокойтесь наконец. Вот вам...

Фиолетовая купюра в пятьсот бат повергла человека, ставившего превыше всего правила и приличие, в полное расстройство. Палавек аккуратно опустил деньги в нагрудный карманчик форменной куртки, мягко вытянул из пальцев кондуктора свой билет и откинулся в кресле. Соседнее, к счастью, пустовало.

— Но хотя бы почистите костюм...

— Сейчас не хочется. Желал бы соснуть. Спасибо.

— Вам спасибо, господин, — спохватился кондуктор. В кармашке лежала полумесячная зарплата. Таких чаевых никто не давал.

Палавек посмотрел на расписание, которое вытащил из сетки на спинке кресла. Остановка будет через два с половиной часа, всего на три минуты... Надо незаметно, когда все погрузятся в дрему, перебраться в кресло седьмого ряда. На остановке за несколько секунд до отправления выстрелить в Цзо, пробежать по проходу, спрыгнуть. Дальше по обстоятельствам.

За окном мелькали одинокие пальмы среди полей. Будто серебряный шарф, брошенный в долину, блеснула река. Черными парусами, наполненными ветром, проплыли очертания вогнутых скатов пагоды.

Через час он перебрался в седьмой ряд. Сидевший у окна старичок бонза даже не повернул головы. Развернув банановый лист, подбирал щепотью комки клейкого риса с мясом, чавкая и хлюпая носом...

Автобус плавно остановился. Бонза похрапывал, заложив, по монастырской привычке спать без подушки, руки за голову. Практически никто не видел в лицо Палавека, кроме кондуктора. Да и тот будет молчать — из трусости не сознается, что получил такую крупную взятку.

Палавек выждал две с половиной минуты. Проход между кресел оставался пустым. Кондуктор копошился у передней двери, которая оставалась открытой.

Повернувшись назад, он снял курок браунинга с предохранителя, потянул левой рукой на себя спинку кресла.

Подтянутые к вискам миндалевидные глаза смотрели с удивлением.

— Моряк? Вы?

— Здравствуйте, госпожа... — Палавек опустил браунинг.

На коленях она сжимала пакетик с полотенцем и косметической сумочкой. В свете ночника сквозь целлофан просвечивала красная роза на махровой ткани. Палавек услышал шипение закрывшейся автобусной двери.

Он перевел оружие на предохранитель. С урчанием автобус набирал скорость. На площадке у кабины водителя вспыхнула потолочная лампа. В затемненном стекле, отделявшем кабину от салона, отразились заломленный околыш фуражки и звездочки на погонах полицейского. Кондуктор в сползавших очках говорил что-то, показывая рукой в сторону седьмого ряда.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

СТОРОНА «ЗОЛОТОГО ТРЕУГОЛЬНИКА»

1

Бэзил отхлебнул из чашечки зеленый чай. Поперхнулся и ощутил то же состояние, как бывало в детстве, когда не успевал сжать губы, ныряя в Сунгари.

Поезд, мягко постукивая на стыках, неторопливо катил вдоль затопленных рисовых чеков. Лунная дорожка, преломляясь на дамбах, словно спешила следом.

Сосед по купе, японец, которого за минуту-две до отправления доставили из «веселого квартала» Патпонг, похрапывал и причмокивал, подобрав ноги к животу. Проводник, разволновавшийся в ожидании возможного протеста Бэзила, с повышенным вниманием следил за поданным чайником — горяч ли чай, хорошо ли заварен?

Из кармана кремового пиджака японца выпал журнал с фотографией американского истребителя-бомбардировщика на обложке и надписью:

Бэзил тоже задремал, а потом его разбудил вой и свист «самовыразителя национальной воли», пронесшегося в ночном небе за окном вагона. По реакции на самолеты лет десять назад в Ханое распознавались новички. Старожилы же ухом не вели, когда ревело в небе. Стоило ли суетиться, если звук, словно хвост, подтягивался только после пролета «американца»?

Сосед успел раздеться и забраться в стеганный мелким квадратом спальный мешок. Костюмчик висел на складной вешалке, покачиваясь в такт мотанию вагона.

Сон прошел, и Бэзил уставился в непроглядную темень... Когда он подарил Рите свою последнюю книгу, писавшуюся с перерывами, трудно и удачно, она сказала:

— Тебе не приходило на ум, что писать о Востоке, впитывать его цивилизацию похоже на... кражу чужого наследства? Ты ведь ничего не добавляешь от себя. Глядишь и пишешь...

Обычно Рита никак не называла его. Разница в возрасте составляла двадцать лет. Только на людях — по имени-отчеству. Книжку они скромно отмечали в ресторане «Русь», за кольцевой дорогой, в канун отъезда в Таллин. Билеты лежали в ее сумочке, чтобы, как она сказала, вещественно уведомить мужа, что едет с подругой.

Бэзил отшутился:

— Вот и пишу о Востоке, раскрываю глаза на тайны, скрытые иероглифами... Такая уж моя судьба.

— Твоя судьба — я, — было сказано в ответ за неделю до расставания.

Банальная история о наивных, никак не старящихся бродягах: он родился слишком рано, она — слишком поздно. Ничего не объясняющие слова. Но почему последняя любовь — если это любовь, а не суета перед закрытием ворот — так сильно ранит? Потому что ближе к закрытию ворот?

Значит, глядишь и пишешь...

Бэзил потянулся к походной сумке, вытянул пенал с лекарствами. Снотворного не находилось. Наверное, в чемодане. На несколько дней брать его не было надобности, оставил у знакомого дипломата в советском посольстве.