Антоллогия советского детектива-40. Компиляция. Книги 1-11 (СИ) - Якушин Геннадий Васильевич - Страница 767

Когда мы вошли в лифт, я любезно поинтересовался:

– Это у вас дочка такая большая? Горовец изменился в лице.

– У меня нет детей.

– А, вот как! – сказал я, и дальше мы молчали до самого пятнадцатого этажа.

Но, открывая дверь в квартиру, он все-таки не выдержал и объяснил:

– Это моя приятельница. Манекенщица из Дома моделей.

Мы прошли в гостиную.

– Извините, у меня не очень прибрано, – небрежно сказал Горовец. – Вчера были гости…

Вероятно, это тоже входило в программу: журнальный столик был заставлен пустыми рюмками и бокалами, початыми бутылками коньяка, шампанского и каких-то ликеров. Пока хозяин относил все это на кухню, я сел в кресло и огляделся. Мебель современная – финская, дорогая. Видеомагнитофон “Джей-ви-си”, телевизор “Шарп”. Зато весь остальной интерьер из прошлого, даже позапрошлого века. Картины в, старинных рамках – от огромных, как окно, до маленьких, размером с открытку. Тонко расписанные тарелки. Миниатюры в виде медальонов. На длинном и низком пузатом комоде – целая выставка фарфоровых статуэток. В углу напольные часы красного дерева с тяжелым маятником, что не мешает присутствовать в комнате еще одним, вделанным, кажется, в цельный кусок малахита и украшенным бронзовыми виноградными лозами. В подобных вещах сотрудник уголовного розыска со временем начинает разбираться даже помимо своей воли, так что я смог по достоинству оценить все эти действительно ценные в художественном отношении предметы. Разбирался сотрудник уголовного розыска и в том, почем это стоит. Он не знал точно, сколько зарабатывают художники, оформляющие журнальные материалы, но был уверен, что недостаточно, чтобы покупать подобные штучки в магазине. Если, конечно, художники не получают это по наследству.

– Кофе? Рюмочку коньяку? – спросил хозяин, появляясь на пороге. Заметив, что я разглядываю одну из картин, на которой большая толпа наряженных, как для маскарада, людей танцевала посреди освещенной огнями вечерней улицы, он снял ее со стены и вместе с ней присел на подлокотник моего кресла.

– Нравится? Мое последнее приобретение. Вообще-то я собираю живопись восемнадцатого и девятнадцатого века, а вот недавно увлекся началом двадцатого. Это Коровин, парижского периода, эскиз к Дон-Жуану. Только надо бы ее отреставрировать. Видите, краска кое-где пересохла и сыпется? – Он еще несколько секунд разглядывал картину, а я в это время разглядывал его: по лицу художника блуждала рассеянная и в то же время гордая улыбка, словно эскиз к Дон-Жуану был творением рук не Коровина, а самого Горовца.

Потом он отнес картину обратно и аккуратно повесил на гвоздик. Когда художник уселся в кресло напротив меня, даже тени прежней улыбки не было. Цепкие глазки снова обшаривали меня, будто пытаясь определить, не скрываю ли я под пиджаком какое-нибудь секретное оружие. Слова, которые Горовец при этом произносил, жили, кажется, совершенно отдельно от его взгляда, а может быть, и от того, что он в этот момент думал.

– У меня, между прочим, довольно много знакомых среди представителей, так сказать, вашей профессии. Генерал Никодимов – знаете? Не знаете?! Ну как же, из министерства! И с вашим непосредственным начальником знаком, приходилось как-то встречаться на приемах, приходилось. Давно, знаете ли, хочу нарисовать серию портретов работников наших органов. Да, надо всерьез поговорить на эту тему, давно пора!..

“Ну, все уже ясно, – думал я, вежливо кивая. – Ясно, что ты – богема, элита, что ты со связями, что с тобой надо обращаться аккуратно, как с фарфоровой статуэткой. Неясно только одно: зачем мне все это нужно объяснять? Просто так, чтобы я знал свое место? Или ты чего-то опасаешься?”

– Я насчет Ольги Троепольской, – напомнил я, вклинившись в паузу.

– Ах да, да. Ужасная трагедия. – Теперь его глубоко запрятанные глазки смотрели на меня выжидательно. – Чем я могу вам помочь?

– Сейчас нас интересует все, связанное с убитой, – сказал я и улыбнулся ему как только, мог дружелюбней. – Вы ведь художник, стало быть, наблюдательны профессионально. Начните рассказывать, что знаете об Ольге, а я буду по ходу задавать вопросы.

Он тоже ласково мне улыбнулся, даже глаза на миг прикрыл, давая понять, что в полной мере оценил мое замечательное предложение. Но ответил:

– Видите ли, я художник, но несколько специфического склада. Мы, оформители, привыкли отталкиваться от конкретного текста, нашу фантазию, так сказать, будит для начала чужая мысль. Так что лучше задавайте вы свои вопросы, а я, если смогу, буду отвечать.

Я вздохнул: не прошло – не надо. Будем задавать вопросы. Как говорится, ты этого хотел, Виктор Горовец.

– Расскажите, пожалуйста, о ваших личных отношениях с Ольгой Троепольской.

Его лицо выразило глубочайшее изумление.

– Я не слишком хорошо осведомлен... В процессуальных нормах. Но разве я обязан? Об интимных сторонах своей личной жизни?..

Я снова широко ему улыбнулся.

– Виктор Сергеевич, да, конечно же, ничего вы не обязаны! Я ведь сейчас просто пришел к вам побеседовать и прошу мне помочь. Но вы же понимаете, – прибавил я доверительно, – мы убийство расследуем, а не кражу белья во дворе. Вот вы тут о процессуальных нормах толковали. Если настаиваете, мы можем пригласить вас к нам, официально, повесткой. Вам предложат как свидетелю расписаться в том, что об ответственности за дачу ложных показаний вы предупреждены. Вот тогда уже вы будете обязаны...

В этом месте он прервал меня, добродушно макнув рукой: дескать, чего уж там, и улыбнулся мне в ответ еще более широко, чем я. Это была просто выставка-продажа улыбок.

– И кстати, – заключил я, – обратите внимание, что я попросил рассказать о ваших личных отношениях с убитой. Слово интимные употребили вы.

Горовец заерзал в кресле. Видно, он прикидывал, что может быть мне известно, вернее, что могло быть известно Петровой и Пырсиковой. Наконец он принял решение. Для начала это выразилось в том, что он повольнее устроился на подушках и изобразил ухмылку типа: “здесь все свои ребята”.

– Да что это я, ей-богу! Ольга была женщина незамужняя, я холостой, что тут зазорного?

Я молчал, чувствуя, что теперь он будет говорить без понукания.

– Ну, было, было, – действительно продолжал Горовец. – Да и то сказать – что было-то? Легкий романчик, а уж вам небось наговорили с три короба! Ох, люди, ну, языки!

– Давно? – спросил я, ощущая, как ширится во мне неприязнь к этому человеку.

– Что давно?

– Романчик. Давно был?

– Да как сказать. Если честно, этой зимой началось, а к весне, почитай, все кончилось.

– Что так?

– Господи, ну и вопросы вы задаете! Сами-то женаты?

Это было настолько неожиданно, что щеки мои помимо воли вдруг стали наливаться краской, и я впервые в жизни чуть было не крикнул сакраментальное: “Здесь вопросы задаю я!” Но сдержался и коротко ответил:

– Нет.

– Ну вот! – радостно отреагировал он. – Значит, должны понимать. У мужчины и женщины возникло вполне естественное влечение друг к другу, потом прошло. Что ж, по-вашему, в наши-то годы обязательно любовь до гроба?

– И как вы расстались? Спокойно?

– Естественно! Как вполне интеллигентные люди. Или вы думаете, что меня на пятом десятке вдруг пронзила роковая страсть к этой корреспонденточке и я застрелил ее в порыве ревности? – Он оскорбительно рассмеялся, а меня покоробило, хотя оскорбление было направлено на убитую Ольгу. Впрочем, может быть, именно поэтому у меня возникло желание тоже сказать ему что-нибудь приятное.

– Ну почему же, – заметил я, окидывая Горовца оценивающим взглядом. – Вдруг наоборот, Ольгу пронзила роковая страсть?

– Вы не намекайте, не намекайте, – усмехнулся он. – Я себя в зеркале каждое утро вижу. Это вы по молодости лет пока думаете, что женщину привлекают в мужчине бицепсы, широкие плечи или физиономия, как у Марлона Брандо. Все это, дорогой блюститель порядка, годится в крайнем случае для первого впечатления. Женщины между тем существа гораздо более тонкие, чем принято думать. Им мудрейшей природой дан изумительный дар – начиная с, какого-то момента видеть своего мужчину примерно таким, каким он сам себя ощущает. Мы к иной красавице подойти боимся – ах, думаем, это не про меня! Я не такой, я не этакий, близорукий, спина сутулая! Квазимодо не имел права влюбляться в Эсмеральду, а вот взял и влюбился! Так вот, я однажды решил, что буду отныне человек – без единого комплекса. Да, маленький, толстый, некрасивый. Ну и что? Меня это не смущает, значит, и женщину не смущает! Она сама, если захочет, найдет во мне уйму положительных качеств: я, например, талантливый, удачливый, остроумный, – я умею женщину развлечь, у меня деньги, машина, квартира. Да разве с этим ваши бицепсы могут сравниться?!