Написано кровью - Грэм Кэролайн - Страница 68

Девочка подошла к столу. Там ее ожидала обычная овсяная радость с привкусом патоки, кусочек фрукта и стакан яблочного сока, разбавленного один к двадцати.

— А вот вчера я ела шоколадный торт, — заявила Мэнди.

— Я тоже ела сегодня утром шоколадный торт.

— Отлично! Где же он?

— Я его съела. Отнесла в детский сад, и там мы его прикончили. Отпраздновали.

Сью ждала реплики: «Ой, правда, мама? Здорово! Как интересно! А что вы праздновали? Расскажи мне! Подробно! Можешь сотрясать воздух сколько угодно!»

Она подтянула к себе ноги и повернулась к дочери:

— Сегодня мне пришел ответ из «Мэтьюэна».

— Откуда?

— Это издательство, они выпускают детские книги. Я отправила им свой рассказ про Гектора. Редактор приглашает меня на ланч. В Лондон.

— Большое дело, — проворчала Аманда.

— Мне кажется, да, — ответила ее мать.

Сью встала, открыла холодильник и вынула оттуда бутылку. Осталось совсем немного, и это немногое она вылила в стакан, который стоял на полу около ее стула. Потом выбросила бутылку в мусорное ведро с педалью, вернулась на свое место и снова скрылась за развернутой газетой.

Глаза у нее защипало, шрифт поплыл. Заголовок («„Тысяча и один далматинец“: влияние пуантилизма на Доди Смит[59]») растворялся на глазах. Но Сью зажмурила глаза и усилием воли остановила слезы. В конце концов, она и не ожидала от Аманды другой реакции.

Пальцы ее быстро коснулись груди, где в лифчике лежало сложенное до маленького квадратика драгоценное письмо.

Она позвонила в «Мэтьюэн» час назад. Сначала слишком много говорила от волнения и выпитого вина, но потом, испугавшись, как бы ее не сочли истеричкой и не отменили встречу, что называется, набрала в рот воды и едва сумела выдавить из себя согласие на первую же предложенную дату. Когда она хотела записать число и время встречи, ручка дважды выскальзывала из пальцев, и ей пришлось положить телефон и ползать по полу, искать ее. Редактор показалась ей очень милой, ее не раздражала и не смешила неуклюжесть Сью. Она продиктовала название станции метро и объяснила, как найти дом. Только шмякнув затекшей рукой трубку на рычаг, Сью осознала, что тринадцатое — это через четыре дня.

— А еще я вчера ела оладьи с маслом. — Это был ответный демарш Аманды на оставленное для нее домашнее печенье. — Бабуля говорит, что я нуждаюсь в…

— Мне все равно, что там говорит твоя бабуля. Она, кажется, хочет вести хозяйство в моем доме. Тебе еще повезет, если я предложу тебе стакан воды и крекер. О чертовых оладьях забудь.

Повисло долгое молчание. Обе не верили своим ушам. Мэнди разинула рот, да так и застыла, оставив на виду липкий коричневый язык. Что до Сью, то она снова скрылась за своей газетной ширмой, гордая тем, что газетные листы оставались неподвижны, хотя сердце ее и готово было разорваться.

«Она решила, что я пьяна. А может, in vino veritas[60] не старая, пыльная выдумка пьяниц, а просто констатация факта? И под защитными слоями послушной покорности скрывается личность, способная на безудержную злость? О господи, — взмолилась Сью, — вот бы так и было!»

Она опустила «Гардиан». Аманда ушла — начался «Скуби Ду». Зато появился Брайан и нарочито долго, всем напоказ пинал ботинками ступени крыльца, как будто только что встретился и распрощался со знаменитым путешественником сэром Ранульфом Файнсом.

Он прошел в гостиную, поворчал на Мэнди за то, что бросила вещи на полу, преувеличенно громко и радостно посмеялся над Скубом, потом через кухню прошел в уборную. Там он достал свой пенис, который чувствовал себя и выглядел так, будто последние двадцать четыре часа мариновался в банке с пастой чили. Помочился, бережно засунул хозяйство в штаны и очень-очень медленно застегнул молнию. Выйдя из ванной, Брайан воззрился, как несколько раньше Аманда, на свою супругу, которая сидела — нет, точнее будет сказать, развалилась на стуле, выставив перед собой ноги.

Брайан бегло оглядел кухню, но все было чисто и опрятно, чай, как всегда, готов. Потом он заметил, что к его кружке прислонен конверт. Брайан взял его и, взглянув на почерк, сразу понял, что письмо от Эди. У него живот свело. Возбужденный и встревоженный одновременно, он втиснулся за стол и заставил себя спокойно сидеть и есть.

Еда не лезла в горло. К тому же его мучили опасения. Прийти в дом! Ему придется положить этому конец. Так и до беды недалеко. Малышка явно изнывает от желания снова увидеть его. Это понятно. Он тоже не прочь ее увидеть. По правде говоря.

Весь день он вел уроки на автопилоте (не то чтобы ученики заметили разницу) и мечтал о будущем. Он уже решил, что, когда получит свободу, они поженятся. Конечно, его родители взбрыкнут, ведь между ним и Эди социальная пропасть, но ничего, рано или поздно привыкнут. И потом он, конечно, захочет детей, но сначала они с Эди долго будут принадлежать только друг другу.

— Тебе письмо.

— У меня есть глаза, спасибо. — Брайан взял конверт и поджал губы, весь такой трезвый и уравновешенный. — Есть идеи, кто мог принести его?

— Нет. Оно было уже здесь, когда я вернулась из детского сада.

Гордый тем, как хладнокровно и небрежно опустил пухлый конверт в карман кардигана, Брайан продолжал жевать банановую булочку с грецкими орехами, а ведь письмо так и жгло ему бедро.

— Может быть, кто-то из них не справляется с ролью.

— Как вообще дела? С твоей пьесой?

— Отлично.

Сью смотрела, как он проталкивает пищу в розовую дыру посреди бороды, потом сжимает губы и мизинцем вычищает крошки из углов рта.

— Я еду в Лондон во вторник.

— В Лондон? — Он смотрел на нее и не видел. — Зачем?

— У меня ланч с редактором.

— Ах да.

Нет, так не пойдет. Он не может ждать. Ни секунды больше не может. Ни одного удара сердца. Ему не дождаться минуты, когда можно будет выйти из-за стола и уединиться.

— Не окажешь ли мне любезность, Сью?

Его жена не могла скрыть изумления.

— С тобой все в порядке? — спросила она.

— Не принесешь мне сухие носки? Эти совершенно мокрые.

О, пройдет целая вечность, пока она уберется. Двадцать четыре часа, чтобы подвинуться к краю стула. Неделя — на то, чтобы принять вертикальное положение. Месяц, чтобы дойти до двери. Еще шесть месяцев — пройти через гостиную. Год, чтобы подняться по лестнице… Боже праведный! Она возвращается.

— Какие-нибудь определенные носки?

— Нет, нет, нет. Нет. По твоему выбору.

Он все-таки дождался, стиснув кулаки, сжавшись, превратившись в тугой шар. Он дышал через раз, как утопающий, который экономит силы. Услышав, как ее сабо топают по второму этажу, он негнущимися пальцами разорвал конверт. И вытащил содержимое.

Когда Барнаби вернулся в Арбери-Кресент, оказалось, что пришла открытка от Калли — черно-белая, с изображением дворца Радзивиллов в Варшаве. Сам текст, как всегда, был сухой, лаконичный и уклончивый. Играют в великих театрах, всюду приняты. Погода прекрасная. Николас чувствует себя прекрасно, она — тоже прекрасно. Не забудьте записать на видео «Салемских колдуний». С любовью, Калли. И знакомый росчерк.

Барнаби в который раз задумался о том, сильно ли она их любит. И любит ли вообще. Да нет, вообще-то должна бы… Не может же быть, чтобы ты годами испытывал к человеку нежность, опекал его, заботился о нем, переживал из-за него часы изматывающей тревоги, поддерживал его во всем и восхищался им — и не вызвал в нем хотя бы какого-то отклика?

Да может быть, конечно. Любимые дети беззаботно принимают как должное вашу любовь и думают, что заслуживают вашей преданности. Они не ценят ее по достоинству, принимая самое большее, что вы можете им предложить, за самое меньшее. И лишь одинокие, лишенные родительской привязанности, сызмала раненные безразличием — а с такими Барнаби часто приходится иметь дело — способны осознать всю безмерную ценность такого дара.