Ретро-Детектив-3. Компиляция. Книги 1-12 (СИ) - Полонский Виктор - Страница 452

Вопрос явно был из числа риторических, поэтому Вера отвечать на него не стала.

Немысский помолчал немного, а потом вдруг удивил Веру. Посмотрел в окно (смотреть там было не на что – двор, сараи, безлюдье) и пропел негромко:

– Что в имени тебе мое-о-о-м? Оно умрет, как шум печа-а-альный…

Затем перевел взгляд на Веру и пояснил:

– Не спешите записывать меня в сумасшедшие, Вера Васильевна. Это привычка такая, нечто вроде заклинания, помогающего разгадывать тайны.

Вере почему-то очень понравилось, что у жандармского штабс-ротмистра есть заклинание, помогающее разгадывать тайны. И еще понравилось, что он сказал ей об этом. Словно какая-то ниточка доверия протянулась между ними.

5

Кирилла Мирского Вера увидела в четверг, в «Альпийской розе»…

В четверг там было необычно, то есть – не так, как в субботу. Немноголюдно (едва ли человек тридцать, не больше), тихо (все разговаривали шепотом и как-то уныло, без оживления), скучно (ничего «этакого» не ожидалось). Вильгельмина Александровна не лучилась радостью, улыбалась сдержанно, «этикетно», как сказал бы Владимир, то есть ровно настолько, насколько требовали приличия, не более того. Официанты с подносами в руках по-прежнему сновали между гостями, но сегодня напитки не пользовались таким спросом, как давеча. Если в субботу мало кто был без бокала в руках, то сегодня с бокалами разгуливали считаные единицы.

– Такое впечатление, будто гости боятся быть отравленными, – сказала Вера Мейснеру, прилипшему к ней сразу же, как только она вошла в залу. – Сегодня почти никто не пьет…

Вера ожидала, что сегодня здесь только и будет разговоров, что о Мирском-Белобородько, запоздалые похороны которого состоялись вчера, но ошиблась. Никто, в том числе и Мейснер, о покойном пиите (вот ведь привязалось словечко из лексикона Немысского!) не вспоминал. Даже странно как-то. Ничего не поделать, пришлось начинать разговор самой. Вера нарочно упомянула про отравление, надеясь, что подобная провокация вынудит Мейснера не просто отпустить в ответ какую-нибудь реплику, но и добавить что-то от себя. Хотя бы сказать, что Мирской не был отравлен, а умер от сердечного паралича. Такова была официальная версия, опубликованная в газетах. Удивительно, но даже «Московский листок», обожавший разного рода инсинуации, замаскированные под намеки и предположения, ограничился скупой заметкой в пять строк.

Мейснер повел себя необычно – вздрогнул, оглянулся, словно проверяя, не подслушивает ли кто их разговор, и сказал, придав голосу нарочито бесстрастный оттенок:

– Никто ничего не боится, просто по четвергам здесь царит другое настроение, деловое. Не люблю четверги…

– А зачем же вы тогда здесь? – удивилась Вера.

– Подумал, что вы, наверное, придете, вот и решил проверить.

Возможно, так оно и было, но Вера выразила взглядом и мимикой сомнение в том, что Мейснер говорит правду, а затем скромно потупила взор и сказала строго:

– Прошу вас не говорить более подобные глупости. Я замужем и не желаю подавать повода…

– Как вы могли подумать! – всплеснул руками Мейснер. – Я же совсем не в том смысле! Просто я подумал, что… Неважно, впрочем, что я подумал, важно то, что вы ошибаетесь на мой счет!

– Хорошо, если так, – заметила Вера. – Но вы не забывайте моей просьбы. Иначе я буду вынуждена считать, что мы с вами незнакомы. Так, значит, вы говорите, что по четвергам здесь скучно? Учту на будущее…

Ей захотелось отделаться от Мейснера. Толку от него никакого, про Мирского разговаривать не хочет, ничего интересного сегодня не рассказывает, все о музыке да о музыке говорит, но как-то непонятно. А в зале между тем появился Вшивиков (фамилия, однако!), про которого Цалле говорила, что он репортер. Может, общение с ним окажется полезнее?

– Четверг на четверг не приходится, но по субботам наша добрая хозяйка непременно чем-то радует, а по четвергам это случается редко. Видите ли, Вера, у Вильгельмины Александровны довольно своеобразный салон. Здесь все свободно и просто. Люди, объединенные любовью к искусству, собираются здесь для того, чтобы утолить жажду – это я в переносном смысле, конечно, – и пообщаться друг с другом. Четверги – они больше для общения. Вот где бы мы с вами, Вера, могли встретиться, если не здесь?

– Вы опять за свое?! – нахмурилась Вера. – Я же просила!

Она даже позволила себе не очень громко притопнуть ножкой, чтобы Мейснер понял, что она рассержена не на шутку. Надо сразу же и как можно четче определить границы допустимого, иначе ее здесь начнут считать за камелию[340].

– Не сердитесь, пожалуйста. – Мейснер сложил ладони в умоляющем жесте. – Это я так, к слову. Хотел подчеркнуть, что здесь бывают совершенно разные по своему положению и по своим интересам люди… Взять, к примеру, господина Шершнева и меня. Какая пропасть между нами – кто он и кто я? А между тем мы оба бываем в «Альпийской розе» у нашей милой Вильгельмины Александровны…

«Милая» Вильгельмина Александровна как раз проходила мимо и на ходу наградила Мейснера скупой улыбкой. Ну и Вере заодно улыбнулась, так же скупо.

Шершнев тоже был здесь – стоял возле стола, держал в правой руке за шпажку канапешку и, дирижируя ею, будто смычком (ну и манеры!), что-то объяснял своим собеседникам – высокому сухарю и толстому коротышке. Вере вспомнился чеховский рассказ «Толстый и тонкий», правда, у Чехова важным был только толстый, а здесь – оба.

– Как хорошо, что в Москве есть такое место, как «Альпийская роза»!..

«Тебя-то за что здесь привечают?» – подумала Вера и решила, что скорее всего – для маскировки. Как и ее, и многих других. Нельзя же собирать здесь одних лишь шпионов с их тайными агентами.

При всей кажущейся свободе доступа, пускали сюда с разбором. Сегодня, на глазах у Веры, швейцар не пропустил какого-то прилично одетого молодого человека. Протянул руку, преграждая проход, и что-то тихо сказал. Молодой человек скорчил недовольную гримасу, но спорить не стал, вышел как миленький. А Вере швейцар улыбнулся, как давней знакомой, и сказал, что рад ее видеть. Ага, рад, так Вера ему и поверила. Но кого попало пускать нельзя, это правильно, а то как налетят охотники до дармового угощения…

– Ваш муж, должно быть, очень занят? – вдруг спросил Мейснер, оборвав на полуслове свой мадригал. – У хороших адвокатов так много работы…

– Да, очень, – ответила Вера, удивляясь вопросу. – А почему вы спрашиваете, Лев? Для дела или просто так?

– Какие у меня могут быть дела к адвокату? – усмехнулся Мейснер. – Слава богу, судиться мне не с кем и меня судить не за что. Просто я подумал, что если бы у меня была бы такая жена, как вы, то я бы везде появлялся с ней, не отпускал бы никуда одну…

– Мой муж знает меня и доверяет мне, – холодно сказала Вера. – А вы, Лев, как я погляжу, все никак не уйметесь!

– Рад бы уняться! – Мейснер приложил правую руку к сердцу и широко улыбнулся, обнажив красивые, ровные, ослепительно белые зубы. – Только не получается, Вера! Ваше присутствие пьянит меня сильнее любого вина!

– В таком случае рекомендую вам выйти на улицу и немного освежиться! – Вера не на шутку рассердилась на докучливого кавалера и оттого говорила резко и довольно громко. – И впредь не упивайтесь чересчур моим присутствием. Вам это на пользу не идет! Лучше пейте вино!

Наверное, не стоило повышать голос, потому что на них обратили внимание, а проходивший мимо официант, услыхав слово «вино», изменил направление, подошел к ним и протянул поднос. Мейснер послушно взял с подноса бокал. Официант выжидательно посмотрел на Веру и, решив, что она колеблется, сомневаясь в качестве вина, сказал: