Ретро-Детектив-3. Компиляция. Книги 1-12 (СИ) - Полонский Виктор - Страница 456

Вера, словно наяву, увидела большую афишу. На фотографии она в каком-то воздушно-неземном наряде, взгляд вполоборота, рука, грациозно поднята над головой не то в приветственном, не то в прощальном жесте, и крупными буквами внизу: «Несравненная Вера Холодная».

Вкравшееся в мечту слово «несравненная» рассмешило. Подобно всем умным людям, Вера умела посмеяться над собой и вообще относилась к себе довольно критически. Сидит в ресторане дама, не сыгравшая еще ни одной роли. Дама, которую муж даже с антрепризой на гастроли не отпускает (репутацию свою бережет). И видит эта мечтательница себя «несравненной». Смешно! Если бы еще кофе был с ликером, то подобную самонадеянность можно было бы объяснить действием алкоголя, а так…

– А если не станешь мечтать, то и не сбудется, – вслух напомнила самой себе Вера, доставая из сумки кошелек, а из кошелька рубль. – Сказано же: «Стучите, и отворят вам, ибо всякий просящий получает»[345].

Большие напольные часы, стоявшие рядом со столом, за которым сидела Вера, показывали без десяти три. На всякий случай Вера посмотрела на запястье («сопоставила показания», сказал бы Владимир). Так и есть – без десяти, уже даже без девяти. Пора.

– Заходите к нам, сударыня, не забывайте, – сказал на прощанье прилизанный официант. – Скоро у нас жизнь ключом забьет, как только панораму откроют.

– Что за панорама? – спросила Вера.

– Ах, разве вы не знаете?! – Официант сделал брови домиком. – К столетию Бородинской битвы аккурат напротив пруда, там, где мыза, архитектор Воронцов-Вельяминов строит огромный павильон, в котором будет представлена вся панорама Бородинского сражения в натуральную величину!

– В натуральную? – усомнилась Вера, вспоминая, что читала об этой панораме в газетах.

– В самую натуральную! – подтвердил официант.

На Бородинском поле Вере бывать не приходилось, но «Войну и мир» она прочла, хоть и со скрипом, потому что уж больно нудно, никакого сравнения с «Анной Карениной», будто совсем другой человек писал. Если строить Бородинскую панораму в натуральную величину, то придется добрую четверть Москвы снести, от Чистых прудов до самой Красной площади. Но желания спорить с официантом не было, да и времени тоже. До дома Товарищества печатного дела на Чистопрудном бульваре, в котором находился ресторан «Прогресс», отсюда было не менее пяти минут спокойного ходу, а торопиться или опаздывать Вере не хотелось. Она вообще не любила опаздывать и в девичестве поражала своих кавалеров (в том числе и Владимира), настроившихся на длительное ожидание, своевременными приходами на свидания. А как же иначе? Иначе неуважительно получается, особенно если опаздываешь нарочно, чтобы набить себе цену. Как набьешь, так и спустишь.

Вера шла по тротуару и думала о том, что людям пора уже перестать гордиться военными победами и вообще перестать воевать друг с другом. Бородино, Аустерлиц, Ватерлоо… Победы и поражения, смерть и слезы, страх и боль… Человечество вступило в двадцатый век от Рождества Христова. Прогресс… Цивилизация… Пора бы уже и поумнеть, ведь от войн никому не бывает ничего хорошего, ни победителям, ни побежденным. Лучше решать все споры мирным путем, а если что-то никак решить не удается, то вместо войны правителям лучше устраивать шахматные турниры. Да-да, именно так – сесть и сыграть партию. В сущности, та же война, только без крови, смертей и слез. И шпионить друг за другом надо прекратить, только чтобы по-честному – сразу и всем вместе. И тогда во всем мире наступит благодать…

Вкусный кофе, не менее вкусный пряник и хорошая погода очень располагают к покойным, миролюбивым мыслям.

Толпу у входа в ресторан Вера углядела издалека и невольно ускорила шаг. Толпа – это происшествие, а происшествие у дверей ресторана, в котором тебе назначена встреча, да еще и столь таинственным образом, ничего хорошего не сулит. Все совпадения – обман, все случайности преднамеренны, и само собой ничего не происходит, просто не всегда удается сразу же разглядеть руку кукловода, прячущегося в тени…

– Ванька еще и отъехать не успел, как к энтому господину подошла дама, – громко, на всю улицу, рассказывал кто-то заслоненный спинами зевак, – худая такая, непредставительная, но росту высокого, не менее семи вершков. Остановилась и тут же дальше пошла, к Покровским воротам, а он упал…

По мощеному тротуару змеилась тонкая ленточка крови. Запахнув поплотнее дульет и покрепче прижав к себе сумку, Вера боком протиснулась между стоявшими и увидела Мейснера, лежавшего поперек тротуара в вольготной позе отдыхающего – навзничь, правая рука откинута в сторону, левая лежит на груди, голова повернута, глаза прикрыты. Даже здесь, на шумной улице, в окружении людей, от этого зрелища веяло покоем.

Вечным покоем, потому что левая рука Мейснера не просто лежала на груди, а держалась за рукоятку какого-то оружия, кинжала или стилета, и на первый взгляд могло показаться, что несчастный сам себя заколол. На черном пальто крови не было видно, да и на тротуаре ее было совсем чуть-чуть, но Вера сразу же почувствовала ее запах. Запах крови, запах смерти. Точно так же пахло, когда в Сокольниках убили Машеньку.

В том, что Мейснер мертв, не было сомнений. Он не дышал, не стонал, не двигался, не хрипел и вообще ничего не делал. Лежал, словно сверженная с постамента статуя, и придерживал орудие убийства, чтобы его никто не украл.

Свет померк в Вериных глазах. Она пошатнулась, но упасть не упала, потому что сзади ее подхватили чьи-то крепкие руки.

– Дожили, уже средь бела дня убивают, – донеслось откуда-то издалека. – Прогресс!

«При чем тут прогресс?» – успела подумать Вера, перед тем как окончательно провалиться в небытие. О том, что так называется ресторан, она забыла. Она вообще обо всем забыла. Но ненадолго.

7

– Вы простите, но такого просто не бывает! Не бы-ва-ет! Резиденты никогда не пачкают своих рук, у них для этого достаточно помощников. А если помощников нет, то найдутся деньги для того, чтобы нанять убийцу, уж что-что, а в средствах эта публика никогда стеснения не испытывает. К тому же нет сомнений в том, что Мейснера убил тот же, кто убил и Мирского-Белобородько, или же их обоих убили по приказу одного и того же человека. Но мы ведь уже говорили о том, что госпожа Цалле никогда бы не стала травить кого-то в «Альпийской розе» во время раута! Это совсем не по-немецки – убивать человека на улице, на глазах у множества людей…

– А как по-немецки убивают? – поинтересовалась Вера.

– Тихо и незаметно! – ответил Немысский. – Об этом, мы, помнится, тоже говорили, Вера Васильевна. Мейснер снимал комнату в доме Михайлова, на углу Гороховского и Токмакова. Тот еще дом, внизу – монополька[346], наверху какие-то подозрительные личности обитают и никому ни до кого дела нет. Там спокойно можно человека зарезать, и, пока дух не пойдет, никто и не хватится. Опять же, можно зарезать и в переулке, по выходе из дому, там гораздо сподручнее, чем на Чистых прудах в тридцати шагах от городового. Да мало ли где еще можно убить в Москве человека!

Слушать штабс-ротмистра было страшно и как-то дико. Вера привыкла считать, что живет в спокойном, приличном, вполне безопасном для жизни городе и, несмотря ни на что, не хотела расставаться с этой иллюзией. Если утратить все иллюзии, то как тогда жить? Обольщаться – это так приятно…