Ретро-Детектив-3. Компиляция. Книги 1-12 (СИ) - Полонский Виктор - Страница 465

К приему гостей Вера подготовилась основательно. Озадачила Ульяну роскошным меню – раковый суп, пирожки, куриные котлеты с черносливом, суфле из гусиной печенки, спаржа и непременное мороженое, без которого нынче и за стол садиться неприлично. Мороженое было решено купить в лавке Линдемана на Кузнецкой (дома, как ни старайся, столь вкусного не приготовить), а все остальное кухарка Ульяна пообещала «исполнить в наилучшем виде». Вера на это заметила, что на «наилучший вид» она не рассчитывает, главное, чтобы все поспело вовремя и не пригорело. Ульяна оскорбленно перекрестилась на образа и заверила, что все будет в порядке, главное, чтобы Вера Васильевна не волновалась, а горничная Таисия помогала не только советами, но и делом.

Верина затея удалась на славу. Гости оказались приятными, Луиза Францевна так вообще премилой, несмотря на некоторую чопорность, которая, впрочем, быстро улетучилась. Она пригласила Веру наведываться к ней в ателье, сказав, что на днях должна получить выкройки новых парижских фасонов. Жеравов, в свою очередь, усердно (и весьма кстати!) нахваливал Железнодорожный клуб на Покровке. Послушать его, так то был не клуб, а подлинное средоточие светской жизни. Вера слушала, поддакивала да восхищалась. Довосхищалась до того, что Жеравов пригласил их с Владимиром как-нибудь побывать в клубе. «Как-нибудь» означает «никогда», – воскликнула Вера и выразила желание побывать в клубе на неделе. Владимир едва не испортил все дело, во всеуслышание усомнившись в том, что сможет выкроить время. Очередной процесс, большое дело, начало уже во вторник… Обычный его репертуар, ничего удивительного. Удивительно было, кабы он не сказал ни слова о своей занятости, а так все в порядке вещей. Но милая Луиза Францевна, явно испытывавшая признательность к хозяевам за широту их взглядов (далеко не в каждом доме станут принимать с любовницей, пусть и выдаваемой за «троюродную кузину»), пообещала составить Вере компанию и добавила, что в этот вторник, то есть послезавтра, в клубе будет петь Александр Крутицкий, тот самый Плачущий Арлекин, которого хвалил покойный Мейснер и не жаловала тетя Лена. Ну, тетя Лена, будучи адептом всего классического, из певцов никого, кроме Шаляпина да Бакланова[360] не жаловала. За то, что Плачущий Арлекин собрался петь в клубе железнодорожников в тот день, когда у Владимира начинался процесс, Вера готова была влюбиться в него заочно. Разумеется, она заявила, что не простит себе, если наконец-то не услышит «этого выдающегося певца». Разумеется, Луиза Францевна сказала то же самое. Жеравов с Владимиром переглянулись и развели руками – быть по сему. Виталий Константинович, правда, сказал, что сам тоже непременно хочет послушать Крутицкого. Оно и к лучшему, кому же еще знакомить Веру с Бутюгиным, как не ему? Вера не могла выяснить, бывает ли в клубе Бутюгин, поскольку не хотела обнаруживать свой интерес к нему, но понадеялась на то, что бывает. Тем паче что сам Жеравов дважды повторил, что все его коллеги бывают в клубе, поскольку это, по его выражению, «делается не только из соображений поддержания корпоративного духа, но и ради чистого удовольствия». Ради удовольствия так ради удовольствия. Чистого так чистого…

– А ты, Вера, в обществе просто расцветаешь, – заметил Владимир после того, как гости ушли.

– Только сейчас заметил? – мягко, с улыбкой, упрекнула его Вера.

Сегодня стрелка барометра переменчивой семейной погоды указывала на отметку «почти хорошо». Почти настолько хорошо, что все казалось поправимым, и вечером не хотелось отворачиваться и притворяться спящей…

В понедельник, вскоре после полудня, Вера вышла из дому с дописанным отчетом в сумочке. На улице было пасмурно, накрапывал мелкий дождик, но именно что накрапывал, не поливал, так что можно было дойти до угла Ордынки и Среднего Кадашевского пешком, не торопясь. Весенний дождь – приятнейший из дождей, с каждой упавшей на землю каплей все вокруг становится свежее и зеленее. Радостный, благодатный апрельский дождь совсем не чета октябрьскому, холодному, хлесткому, неуютному.

Букинист, обычно (во всяком случае во все прошлые встречи) флегматичный, нарочито медлительный, увидев Веру, засуетился, конверта брать не стал и, несмотря на присутствие в зале двоих покупателей, увлек ее в свой закуток-кабинет. Затворил дверь, прижал ее для верности пятнистой старческой ладонью и, сделав круглые заговорщицкие глаза, прошептал, опасливо оглянувшись на дверь, как будто кто-то мог их там подслушать:

– Почему вы не пришли вчера? Георгий полчаса назад был у меня. Очень беспокоился, что вас вчера не было. Просил сразу же ему телефонировать. От меня он поехал в контору, уже должен быть на месте.

Немысский действительно оказался на месте и действительно беспокоился. Оттенков настроения по телефону было не уловить, но вырвавшееся вперед приветствия «Слава богу!» говорило само за себя.

– С чего это вы так разволновались, Георгий Аристархович? – удивилась Вера. – Мало ли почему я вчера отчет не принесла. Может, написать не успела или гостей принимала…

– Когда одно к одному, поневоле начнешь волноваться, – непонятно ответил Немысский. – Вы сейчас не сможете приехать ко мне, а то по телефону неудобно разговаривать? А поговорить есть о чем. Заодно и отчет привезете.

– Еду, – коротко ответила Вера и положила трубку.

Пока ехала, размышляла о том, насколько разнятся манеры Немысского и Цалле. Манеры и их отношение к сотрудникам. Немысский всегда вежлив и предупредителен, Вильгельмина Александровна же, стоило ей только завербовать Веру, стала с ней резка, если не сказать – груба. Что это? Разность немецкого и русского характеров? Или разница отношений в разведке и контрразведке? Или что-то еще? Вильгельмине Александровне полагалось бы быть помягче, как-никак дама, а Немысскому погрубее, ведь он – жандарм. А у жандармов, в обывательском представлении, какие манеры? Никаких! «Не сметь!» и «Ма-а-алчать!» Трижды прав был покойный отец, когда предостерегал от составления впечатлений по образу и подобию. Нельзя стричь всех под одну гребенку.

Немысский и на этот раз не преминул соблюсти все положенные приличия, даже с лихвой. Не просто встал при Верином появлении, а вышел из-за стола, сказал, что она сегодня выглядит «особенно прекрасно» (несколько неуклюже, но все равно приятное определение), попросил прощения за внезапное беспокойство и осведомился, не желает ли Вера чаю. И только потом, сев за стол и поиграв желваками на скулах (до сего дня подобной привычки Вера за ним не замечала), сообщил новость:

– Сегодня утром в «Петергофе», в занимаемом им номере, найден повешенным Кирилл Мирской…

– Как? – только и смогла вымолвить Вера.

– Вот так, – ответил Немысский. – Причем, обратите внимание, Вера Васильевна, повешенным, а не повесившимся. Убийца немного не рассчитал, снебрежничал, оглушил Мирского ударом в висок, а потом уже повесил. Привык, должно быть, иметь дело с теми, у кого в этом месте волосы растут, отчего небольшой кровоподтек в глаза не бросается, или же просто торопился, но факт налицо – сначала Мирской был оглушен, а потом уже повешен. С большим трудом повешен, потому что одежда на нем в двух местах надорвана и сломан один из стульев, из чего можно сделать вывод о том, что убийца действовал в одиночку и что он обладает выраженной физической силой – справился все-таки. Причем умно справился, вплоть до того, что шнур от штор завязывал морскими узлами. Посмертную записку подделывать не стал, сложное это дело – почерк подделать так, чтобы нельзя было отличить. Обычно подделывающие стараются писать небрежно, с намеком на то, что человек волновался и торопился, но небрежность особенностей почерка не меняет, отнюдь. Убийца сделал умнее, оставил на столе натюморт – недопитую бутылку померанцевой, фотографию Мирского-Белобородько и томик его же стихов, не новый, свежекупленный, а уже читанный. Не исключаю, впрочем, что стихи и фотография не были принесены им с собой, а нашлись у Кирилла Мирского. Но оцените изящество намека. Сидел человек, продолжая поминать брата – девять дней покойнику вчера в трактире Арсеньева, что в Лубянском проезде справили, человек тридцать собралось, – продолжал, да с горя и повесился. На том, что под рукой было. Расстройство чувств, да еще в пьяном виде – обычное дело. Если не обратить внимания на кровоподтек да не знать, насколько далек от скорби как таковой был Кирилл Мирской, то можно и поверить в эту постановку…