Память, Скорбь и Тёрн - Уильямс Тэд - Страница 566

— Споешь ее?

Мириамель помедлила.

— Не знаю. Я устала и не уверена, что вспомню все слова. И вообще, это грустная песня.

Саймон лег и закутался в плащ, внезапно почувствовав озноб. Воздух становился холодным. Листья тихо шелестели на ветру.

— Ну ладно. Я попробую. — Мириамель на мгновение задумалась, потом начала петь. Голос ее был хрипловатым, но приятным.

начала она тихим голосом. Мелодия ясно звучала в сумеречном лесу.

— Красивая песня, — сказал Саймон, когда она закончила. — И грустная. — Мелодия все еще звучала у него в голове; он понял, почему Мириамель незаметно для себя напевала ее.

— Мама пела мне ее в саду в Меремунде. Она всегда пела. И все говорили, что у нее самый красивый голос, какой они когда-либо слышали.

На некоторое время наступила тишина. Оба, и Саймон, и Мириамель, лежали, завернувшись в плащи, поглощенные своими тайными мыслями.

— Я никогда не знал своей матери, — сказал наконец Саймон. — Она умерла, когда я родился. Я не знал никого из моих родителей.

— Я тоже.

К тому времени, когда странный смысл этой фразы прорвался сквозь стену расстроенных чувств Саймона, Мириамель повернулась спиной к огню — и к своему спутнику. Он хотел спросить, что она имела в виду, но почувствовал, что принцесса не хочет больше разговаривать. Вместо этого он стал тихо смотреть, как угасает огонь и улетают в темноту последние искры.

2

ОКНА, КАК ГЛАЗА

Бараны сгрудились так тесно, что между ними почти невозможно было пройти. Бинабик пел тихую овечью колыбельную, с трудом пробираясь между мохнатыми спинами.

— Ситки! — позвал он. — Мне надо поговорить с тобой.

Она сидела скрестив ноги и перевязывала узлы сбруи своего барана. Вокруг нее несколько других троллей — мужчин и женщин — заканчивали последние приготовления перед тем, как вместе с отрядом Джошуа продолжить путь к Наббану.

— Я здесь, — сказала она.

Бинабик огляделся.

— Не пойдешь ли ты со мной в какое-нибудь более тихое место?

Она кивнула и положила сбрую на землю.

— Пойду.

Они пробрались через стадо толкающихся баранов, забрались на холмик и сели на траву. Суетящийся лагерь расстилался перед ними. Палатки разобрали еще ранним утром, и теперь от того, что в течение трех дней было маленьким городком, осталась только бесформенная движущаяся масса людей и животных.

— Ты раздражен, — внезапно сказала Ситки. — Скажи мне, что случилось, любимый? Хотя, конечно, за последние дни у нас было достаточно неприятностей, чтобы расстроить кого угодно.

Бинабик вздохнул и кивнул.

— Это верно. Смерть Джулой — очень тяжелая потеря, и не только из-за ее мудрости. Мне не хватает ее самой, Ситки. Мы никогда не встретим никого похожего на нее.

— Но это не все, — мягко настаивала Ситки. — Я хорошо тебя знаю, Бинбиниквегабеник. Это из-за Саймона и принцессы?

— Это корень всего. Смотри, я покажу тебе кое-что. — Он развинтил свой посох. Длинное белое древко с наконечником из сине-серого камня выскользнуло оттуда.

— Это стрела Саймона. — Ситки широко открыла глаза. — Дар ситхи. Он оставил ее?

— Я не думаю, что он сделал это нарочно. Я нашел ее запутавшейся в одной из рубашек, которые ему сшила Гутрун. Он мало взял с собой, но все-таки не забыл мешок со своими главными драгоценностями — зеркальцем Джирики, куском камня, который он принес с могилы Хейстена, и кое-какие другие вещи. Полагаю, Белую стрелу он оставил по ошибке. Может быть, он для чего-то вынимал ее раньше и забыл положить обратно в мешок. — Бинабик поднял стрелу и повернул ее, так что она засверкала в лучах утреннего солнца. — Это мне кое о чем напоминает, — сказал он медленно. — Это знак долга Джирики Саймону — долга ничуть не меньшего, чем тот, который, в память Укекука, связывает меня с доктором Моргенсом.

Внезапно страх появился на лице Ситки, хотя она и делала все, чтобы скрыть его.

— Что ты хочешь сказать, Бинабик?

Он печально посмотрел на стрелу.

— Укекук обещал Моргенсу свою помощь. Я принял на себя его обещание. Я поклялся защищать юного Саймона, Ситки.

Она двумя руками схватила его ладонь.

— Но ты уже выполнил обещание — и даже больше, Бинабик. Тебе совсем не нужно сторожить его день и ночь до конца жизни.

— Это… это другое. — Он бережно убрал стрелу в посох. — Это больше, чем просто долг, Ситки. Путешествуя по этим диким местам, и Саймон, и Мириамель уже в опасности, но еще большей опасности они подвергнутся, когда придут туда, куда, я боюсь, они направляются. Но кроме того, они представляют собой страшную угрозу и для всех нас.

— Но почему? — ей трудно было скрыть боль.

— Если их поймают, то наверняка доставят к Прейратсу, советнику короля Элиаса. Ты не знаешь его, Ситки, но я знаю, по крайней мере по рассказам. Он могуществен и без колебаний употребляет это могущество по любому поводу. И он жесток. Он узнает от них все, что они знают о нас — а Саймон и Мириамель, оба они знают очень много, — о наших планах, о мечах и обо всем остальном. И Прейратс убьет их — во всяком случае Саймона, — добывая эти сведения.

— Значит, ты идешь искать их? — медленно спросила она.

Он уронил голову.

— Я чувствую, что должен пойти.

— Но почему именно ты? У Джошуа целая армия!

— На то есть причины, возлюбленная моя. Если ты пойдешь со мной, когда я буду говорить с Джошуа, ты все узнаешь. Тебе в любом случае следует там быть.

Она вызывающе посмотрела на него:

— Если ты пойдешь за ними, я пойду с тобой.

— А кто убережет наших людей от опасности — в чужой стране, с чужим языком. — Он сделал жест в сторону двигавшихся внизу троллей. — Ты теперь хотя бы немного говоришь на вестерлинге. Мы не можем уйти вдвоем и оставить кануков глухими и немыми.