Память, Скорбь и Тёрн - Уильямс Тэд - Страница 631

Или, может быть, все еще хуже? По обеим сторонам дороги стояли пустые лавки, в которых некогда размещались многочисленные торговцы. Теперь она почувствовала, что эти пустые дыры застыли в странном ожидании какой-то новой жизни.

Золото с фасада Святого Сутрина содрали мародеры. Даже каменная резьба была попорчена, как будто люди, сбивавшие с нее металл, должны были закончить свою работу в течение часа и очень торопились.

— Он был прекрасен. — У Мириамели уже не было сил огорчаться или удивляться. — Когда солнце освещало его, казалось, что собор объят божественным пламенем.

— В очень нехорошие времена люди питают больше любви к золоту, чем к красивости, — задумчиво сказал Бинабик, щурясь на разбитые лица святых. — Будем испробовать дверь.

— Ты думаешь, он здесь? Туннель?

— Вы видывали на карте, что он поднимается к центру этого города Эрчестера. Я предполагаю, что фундамент собора местополагается глубже всех построений в этом городе.

Огромные деревянные двери долго не поддавались, но Мириамель и Бинабик нажали плечами, петли застонали, и створки приоткрылись почти на локоть, так что они смогли протиснуться внутрь.

Собор потерял основную массу внутреннего убранства. По обеим сторонам двери стояли пустые пьедесталы, а огромные гобелены, благодаря которым стены становились словно бы окнами в жизнь Узириса Эйдона, валялись теперь на полу, испещренные следами грязных ног. Пахло сыростью и разложением, словно тут давно никого не было, но из алтарных дверей сочился свет.

— Там кто-то есть, — прошептала Мириамель.

— Или кто-то еще совершает приходы для зажигания свеч.

Они сделали всего несколько шагов, когда у внутренних дверей появился человек.

— Кто вы? Что вы ищете в Божьем доме?

Мириамель так была удивлена звуком человеческого голоса, что молчала несколько секунд, прежде чем ответить. Бинабик сделал шаг вперед, но она положила руку ему на плечо.

— Мы путники, — сказала она. — Мы хотели увидеть Святого Сутрина. Раньше здесь не закрывали дверей.

— Вы эйдониты?

Мириамель подумала, что этот голос знаком ей.

— Я да. Мой спутник из далекой страны, но он не раз оказывал услуги Матери Церкви.

Последовало недолгое молчание, потом человек заговорил снова:

— Тогда войдите, если вы поклянетесь, что не враги нам. — Судя по его дрожащему голосу, говоривший вряд ли смог бы остановить их, даже если бы они были врагами.

— Спасибо. Мы не враги.

Смутная фигура отступила назад, и Мириамель провела Бинабика внутрь. Она все еще беспокоилась. В этом призрачном городе в кафедральном соборе мог жить кто угодно. Его вполне могли использовать как ловушку, приманку для доверчивых путников — так паук ткет свою паутину.

Внутри было не намного теплее, чем снаружи, огромный собор был полон теней. Всего дюжина свечей горела в гигантском помещении, и их света едва хватало, чтобы был виден высокий сводчатый потолок.

В куполе тоже было что-то странное. Всмотревшись, Мириамель поняла, что витражи исчезли, но несколько цветных осколков все еще цеплялись за рамы. Одинокая звезда мерцала в обнаженном небе.

— Разбиты ветром, — произнес кто-то рядом с ней. Она резко повернулась, испуганная и удивленная. — Все наши прекрасные окна, работа стольких веков! Это суд над человечеством. — Рядом с ней в слабом свете свечей стоял старик в грязно-сером балахоне. Его лицо было изборождено тысячью морщин, лысеющая голова в белых клочьях волос была увенчана кривобокой шляпой. — Вы выглядели так грустно, — пробормотал он. Говор выдавал в нем эркинландера. — Вы видели когда-нибудь нашего Сутрина… — он помедлил, пытаясь найти слово, — вы видели его… раньше?

— Да. — Мириамель знала, что лучше было бы изобразить невежество, но старик казался таким трогательно гордым, что у нее не хватило на это мужества. — Я видела его. Он действительно был прекрасен.

— Только Великая Церковь в Санкеллане Эйдонитисе могла сравниться с ним, — сказал он тоскливо. — Интересно, она по-прежнему цела? До нас сейчас доходит немного вестей с юга.

— Я уверена, что цела.

— Ах, да? Это очень хорошо. — Но в голосе его послышалось некоторое разочарование тем, что главный соперник его собора избежал такой позорной судьбы. — Но, да простит нас наш Искупитель, мы были плохими хозяевами. — Внезапно он схватил Мириамель за руку слегка дрожащей ладонью. — Заходите и укройтесь от бури. Вы и ваш сын. — Он указал на Бинабика, который удивленно поднял глаза. Старик уже забыл, что Мириамель сказала ему. — Будете здесь в безопасности. Они забрали наши прекрасные вещи, но не смогли лишить опеки божественного ока.

Он повел их вверх по длинному приделу к алтарю — каменному блоку, покрытому тканью, бормоча по пути о прекрасных вещах, которые стояли тут или там, и об ужасных происшествиях, которые случились с ними. Мириамель невнимательно слушала его. Она смотрела на разбросанные темные человеческие фигуры, которые прислонялись к стенам или лежали в углах. Одна или две, завернутые в ткани, лежали вдоль скамеек, словно во сне. Всего в огромной церкви было несколько дюжин человек, все безмолвные и неподвижные. У Мириамели появилось страшное подозрение.

— Кто все эти люди? — спросила она. — Они… мертвые?

Старик удивленно поднял глаза, потом улыбнулся и покачал головой:

— Они пилигримы, как и вы, путники, ищущие безопасного приюта. Вот, Бог привел их сюда, и они нашли его в нашей церкви.

Когда старик снова начал описывать прежнее великолепие Святого Сутрина, Мириамель почувствовала, что ее тянут за рукав.

— Спрашивайте, имеет ли это место что-нибудь, похожее на предмет нашего разыскания.

Мириамель воспользовалась первой же возможностью:

— Есть ли туннели под собором?

— Туннели? — В глазах старика загорелся странный свет. — Что вы хотите сказать? Тут есть катакомбы, в которых отдыхают все епископы собора и будут отдыхать до Судного дня, но туда никто не ходит. Это… святая земля. — Он казался обеспокоенным и смотрел мимо алтаря на что-то, чего не видела Мириамель. — Это не место для путников. Но почему вы спрашиваете?

Мириамели не хотелось расстраивать его еще больше.

— Мне говорили, что там было… святое место. — Она склонила голову. — Дорогой для меня человек находится в опасности. Я думала, что здесь, может быть, есть особая святыня… — То, что казалось ложью, быстро пришло ей в голову, но, подумав секунду, она поняла, что сказала чистую правду: дорогой ей человек действительно в опасности. Она должна поставить свечку за Саймона, прежде чем оставит это место.

— Ах! — Старик, казалось, был удовлетворен этим объяснением. — Нет, это не такое место, совсем нет. А теперь пойдем. Скоро настанет время вечерней мансы.

Мириамель была удивлена. Значит, здесь до сих пор совершают богослужения, хотя от собора осталась только жалкая скорлупа. Она подумала о том, что же случилось с толстым чванливым епископом Дометисом и его священниками.

Он повел их к первому ряду скамеек перед алтарем и жестом велел сесть. Грустная ирония происходящего не ускользнула от Мириамели: она часто сидела здесь со своим отцом, а еще раньше с дедушкой. Старик подошел к алтарю и поднял руки.

— Идите, друзья мои, — громко сказал он. — Теперь вы можете вернуться. — Бинабик посмотрел на Мириамель. Она пожала плечами, не понимая, чего хочет от них этот старик.

Но он обращался не к ним. Мгновением позже из-под купола с шумом и хлопаньем опустилась толпа темных фигур. Мириамель удивленно вскрикнула, когда вороны сели на алтарь. Около двух десятков птиц стояли крыло к крылу, черные перья поблескивали в свете свечей.

Старик начал читать Мансу Никталис, и пока он делал это, вороны чистили перья клювами и хорохорились.

— В чем дело? — спросил Бинабик. — Это не имеет похожести на ваши богослужения, о которых слыхивал я.

Мириамель покачала головой. Старик явно сошел с ума. Он адресовал наббанайские слова молитвы воронам, которые важно бродили взад и вперед по алтарю, издавая резкие хриплые вопли. Но было еще что-то в этой сцене, почти такое же странное, как жуткая церемония, что-то неуловимое… Внезапно, когда старик поднял руки и сделал ритуальный знак великого древа, Мириамель узнала его. У алтаря стоял епископ Дометис собственной персоной — или то, что от него осталось, поскольку он, видимо, потерял больше половины своего прежнего веса. Даже голос его изменился: освобожденный от отягощавшей его плоти, он стал пронзительным и тонким. Когда старик перешел к звучным модуляциям в конце мансы, большая часть прежнего Дометиса, казалось, вернулась; в ее усталом мозгу возник епископ, каким он был когда-то: раздувшаяся огромная бычья лягушка, преисполненная самомнения.