Антология исторического детектива-18. Компиляция. Книги 1-10 (СИ) - Саксонов Павел Николаевич - Страница 443

Вообще, человек, говоря беспристрастно, имел довольно незаурядную внешность. Лет ему было, наверное, около тридцати, то есть молодость его уже миновала, но возраст был самым расцветным, самым исполненным силы — совокупности той, что духу дает тело, а телу — дух. Однако лицо человека выглядело усталым и даже истощенным. В принципе, лица многих рабочих выглядели так, но больше из-за еженедельных — по выплате окладов — и неумеренных посиделок в кабаках, но этот человек вовсе не был похож на любителя заложить за воротник. Усталость его лица, истощение — если уж причиной их явилась не болезнь — должны были иметь в своей основе что-то другое. И это что-то другое не могло не тревожить.

— Кто он? — спросил поручик.

Сушкин, услышав в голосе поручика тревожную нотку, довольно кивнул:

— Я заметил его несколько месяцев тому назад. Мое любопытство оказалось настолько нескромным, что я… э… взял на себя смелость за ним проследить. Он квартирует неподалеку, а работает — тоже поблизости: на патронном заводе.

— Все-таки рабочий?

— Не совсем. — Сушкин совсем уж перегнулся через стол. — То есть рабочий-то он — рабочий, но вот с чем он работает — попробуйте-ка догадаться!

Поручик еще раз осторожно всмотрелся в подозрительного человека и на этот раз заметил то, что при первом осмотре ускользнуло от его внимания. Впрочем, этому — первой оплошности — виною была не рассеянность поручика или его же невнимательность, а объективная обстановка. В прошлый раз человек держал руки под столом, а в этот — правой рукой потянулся к кружке, а левой — к хлебу.

— Руки! — едва не воскликнул поручик, но вовремя охолонился. — Руки! Они у него в типографской краске!

— Вот!

— Но откуда типографская краска на патронном заводе?

Сушкин подмигнул:

— И еще вопрос: откуда на патронном заводе листовки?

Объяснения — что за листовки — были излишни: поручик всё понял:

— Подпольщик!

Сушкин едва заметно тряхнул головой:

— Очень на то похоже.

Дыхание поручика участилось, на щеках появился румянец, уши стали рубиновыми:

— А знаете что, Никита Аристархович? — спросил он Сушкина с такой интонацией в голосе, что Сушкин вздрогнул.

— Что?

— Мы с вами влипли куда сильнее, чем это казалось раньше!

36.

Сушкин помахал рукой, привлекая к себе внимание «официанта». «Официант» немедленно подошел к столику, но, вместо того чтобы согласиться произвести расчет, попросил немного подождать: мол, до репортера и его гостя есть дело у еще одного посетителя. Много времени это не отнимет, а уважить человека необходимо: положение у него такое!

— Началось?

— Посмотрим!

Долго ждать и впрямь не пришлось: тот самый человек, который ранее заинтересовал Сушкина, а буквально только что озаботил поручика, встал из-за своего столика и, подойдя, к столу наших сунувших головы в пекло героев, мягко — выговор у него был каким-то истеричным, но тон — в противоположность выговору — вполне дружелюбным — спросил:

— Могу ли я присесть, господа?

Сушкин жестом указал на свободный стул.

— Благодарю!

Человек сел. Руки он аккуратно сложил на столешнице. Поручик в волнении откинулся на спинку: теперь, вблизи, он приметил еще и то, что никак не мог рассмотреть с расстояния в полумраке помещения — руки незнакомца и вправду были испачканы типографской краской, но не только тою, какая идет на обычные газеты — и листовки, — но и цветной! А из цветов преобладали синюшный и какого-то странного, коричневатого оттенка: такой иногда используется в казенных типографиях.

Сушкин тоже заметил эти цвета и тоже откинулся к спинке своего стула. На его лице явно отразилось охватившее его волнение.

Человек — было бы странно, если бы этого не произошло — заметил реакцию обоих — репортера и поручика, — перевел взгляд с них на свои руки, пожевал губами, а затем слабо улыбнулся:

— Да, пачкливая, — употребил он странное слово, — краска. И въедливая. Что, должен признаться, доставляет определенные неудобства. Но ничего не поделать! Приходится работать и с такой!

— Кто вы? — спросил поручик.

— Разве я еще не представился? — деланно удивился человек. — Ну, извольте: Михаил Иванович. А фамилия — это лишнее.

Человек продолжал говорить мягко, но истеричности в его выговоре прибавилось. Поручик даже подумал, что эта истеричность — следствие привычки произносить речи перед многолюдными и шумными собраниями. Так ли это было или нет, спросить он не решился. Человек же таких объяснений не дал.

— И что же, — заговорил тогда Сушкин, — вас, Михаил Иванович, привлекло в нашу скромную компанию?

Михаил Иванович тихонько засмеялся:

— Решил ответить любезностью на любезность. Я заметил, что вы живо мною интересуетесь, и вот — хочу задать вам вопрос: чему обязан, господа?

Ответить на этот вопрос прямо было довольно затруднительно. Репортер и поручик переглянулись.

— Вас, — продолжил, не дождавшись ответа, Михаил Иванович, — я знаю.

Михаил Иванович кивнул Сушкину.

— Вы — репортер. Известный. Пишете всякую.. э… вы уж простите… хрень.

Сушкин побледнел.

— Не обижайтесь, Никита Аристархович, ведь вы и впрямь… э… страшно далеки от народа, а сейчас такое время, когда любые данные Богом таланты следовало бы направить на поддержку низов.

Сушкин и поручик снова переглянулись.

— Люди исстрадались настолько, что любую помощь приемлют с благодарностью. А уж если помощь эта… существенна, если она связана с просвещением — а ведь вы, Никита Аристархович, могли бы просвещать! — тогда и благодарность… шире, ощутимей.

— Позвольте! — набрался решимости Сушкин. — Вы что же: митингуете перед нами?

Михаил Иванович в свой черед побледнел, но остался дружелюбным на прежний манер:

— Нет, и в мыслях не было, — ответил он. — Всего лишь… обрисовываю ситуацию.

Эти постоянные заминки в речи Михаила Ивановича пугали. Казалось, сей странный персонаж нарочно подбирал такие слова и выражения, за какими могло скрываться всё что угодно и смысл которых можно было подменить в любой момент!

— Вы нам угрожаете? — спросил Сушкин.

— До определенной степени, — неожиданно легко согласился Михаил Иванович.

— Но что вам от нас нужно?

Михаил Иванович посмотрел на поручика:

— Никиту Аристарховича я знаю: хороший, добрый человек, пусть и непутевый и… невыдержанный идейно. А вот кто вы такой, милостивый государь?

Поручик, одетый не в форму, а в статское, невольно окинул взглядом свои сюртук и брюки, в которых вроде бы ничто не выдавало его принадлежность к полиции.

— Сапоги, — любезно подсказал Михаил Иванович.

Поручик выставил из-под стола ногу и посмотрел на сапог. Сапог и в самом деле был армейским.

— Вы, я полагаю, офицер?

— Поручик Любимов, — представился Николай Вячеславович, решив не упоминать о полиции.

Это, однако, не помогло.

— Служите в полиции, не так ли?

— Откуда вы знаете?

Михаил Иванович пожал плечами:

— Помилуйте! — взгляд его стал немножко укоризненным, как будто бы Михаил Иванович пенял поручику на его, поручика, неуважение к умственным способностям собеседника. — Помилуйте! Да разве может что-то остаться в тайне после стольких громких событий? Вы — из Резерва на службе в участке Можайского?

— Уже нет.

— Как так? — неподдельно удивился Михаил Иванович.

— Уже не из Резерва, — пояснил поручик, поняв, что скрываться бессмысленно. — Назначен на должность младшего помощника пристава.

— А! — Михаил Иванович задумчиво кивнул. — Понимаю. Награда нашла героя: за миллион… или сколько вы сдали в казну? — чин младшего помощника пристава. Неплохо. Совсем неплохо! При условии, конечно, что вы сами не считаете, что продешевили!

Поручик из бледного сделался красным и злым:

— Я, милостивый государь, так не считаю! Я Отечеству своему служу, а не по митингам поджгательным шляюсь! Я, милостивый государь, не печатаю листовки самого возмутительного содержания! И еще, чего я не делаю, так это…