Антология советского детектива-46. Компиляция. Книги 1-14 (СИ) - Хруцкий Эдуард Анатольевич - Страница 297

Главный выдумщик у нас мой друг Игорь Откаленко, он же самый из нас опытный и, я убежден, самый талантливый. Хотя в последнем деле он сплоховал и поторопился, но на то были особые причины. В нашей работе сплоховать и поторопиться может означать всякое, вплоть до собственной гибели. На этот раз тяжело раненный Игорь попал в больницу. Может быть, я все-таки заскочу сегодня его проведать, хотя бы под вечер. Наверное, и Кузьмич напомнит мне об этом.

Словом, в кабинете нас сейчас трое.

Когда я кончаю свое сообщение, то по выражению лица не только Кузьмича, но и Пети понимаю, что мне теперь предстоит впрячься в это, как я убежден, малоинтересное, но достаточно муторное дело.

— Да, — вздыхает Кузьмич, когда я умолкаю, и трет ладонью затылок, что, как вам уже известно, выражает у него крайнюю степень неудовольствия. — Жалко девушку. Ты, конечно, прав. Сейчас самое главное — установить ее личность. Кто такая? Насчет гостиниц ты рассудил тоже правильно. Надо еще дать ориентировку по городу и области пока что. Вдруг да куда-нибудь поступит все же заявление об исчезновении. Ну, кто-то же должен в конце концов хватиться ее.

— Если в самом деле приезжая, — говорит Петя, — то знаете, когда родные хватятся? Когда долго писем не будет, вот когда. Мы пока тут с ног собьемся.

— Ну вот еще. Не в безвоздушное пространство приехала, — ворчит в ответ Кузьмич. — Не в гостинице, так у знакомых остановилась. Она же ночевать не пришла. Как тут не забеспокоиться? Обязательно должны забеспокоиться.

Он о чем-то задумывается и хмурит лохматые брови. Они у него со временем стали расти как-то странно. Я только недавно обратил на это внимание. На одной брови волосики все вздыбились вверх, а на другой сползли вниз, и глаза из-за этого почти не видно. Так что все время кажется, что Кузьмич как-то подозрительно или лукаво щурится. Хоть бы он их по утрам причесывал, что ли.

Между тем Кузьмич, хмурясь, неожиданно спрашивает меня:

— Во что она была одета?

Я начинаю подробно описывать сапожки, пальто, шляпу, платье. И тут мне в голову приходит мысль, которую я тут же и высказываю:

— Нет! Она все-таки москвичка, ручаюсь!

— А теперь, знаешь, все так одеваются, — лениво возражает Петя, словно ему уже приелись разговоры о нарядах и модах и он в этом деле давно уже, как говорится, собаку съел.

— Нет, она москвичка, — упрямлюсь я.

Мне трудно объяснить, что меня толкает на такой вывод: красивые, дорогие вещи носят модницы и в других городах. Кроме того, погибшая женщина вовсе не была модницей и вещи ее не такие уж дорогие, но… как бы это сказать? Сочетание их, что ли? Или манера носить? Нет, что-то еще в них было явно московское, очень знакомое. Словом, не могу я этого объяснить.

— Ладно, ждем до завтра, — говорит Кузьмич. — Раз уж по горячим следам сразу раскрыть не удалось. Может, ты и прав. Теперь вот что скажи: ты место, где она свалилась, хорошо осмотрел?

Я давно жду этого вопроса. Еще бы мне не осмотреть то место! Тем более что вчера вечером сыпал снег и следы отпечатались на нем превосходно. А поскольку строители во главе со своим доблестным бригадиром, слава богу, не очень-то утруждали себя с утра работой, то и натоптали они вокруг котлована самую малость. Короче говоря, я довольно легко отыскал то место на высоком земляном отвале, с которого упала вниз, в глубоченный котлован, эта женщина. На этом самом месте я обнаружил следы ее сапожек. Кстати, место это оказалось, вероятно, случайно самой высокой точкой над котлованом. Но одна ли стояла здесь эта женщина? В первый момент я был почти уверен, что одна. Хотя ее спутник и мог подняться чуть левее, откуда снег осыпался или был сдут ветром. Поэтому окончательной уверенности, что женщина была одна, у меня не было. Да и внутренне я как бы сопротивлялся такому выводу. Но потом я вместе со следователем и ребятами из отделения снова принялся внимательно осматривать всю площадку от ворот до котлована, изрядно, надо сказать, уже истоптанную нами самими и рабочими. И кое-где следы женских сапожек нами были все же обнаружены.

Однако главное открытие нас ждало чуть позже. В стороне от котлована, за штабелями бетонных плит, возле забора, чудом сохранилось несколько молоденьких березок. Здесь мы тоже обнаружили знакомые следы женских сапожек, но рядом с ними оказались довольно четкие отпечатки грубых мужских ботинок. Сомнений тут не было: мужчина и женщина пришли сюда вместе, постояли возле березок и вместе же ушли. Вот только в каком направлении они потом двигались, к котловану или к воротам, установить не удалось: в нескольких шагах от березок следы оказались затоптанными. И все-таки главный вывод не вызывал сомнений: женщина была на стройке не одна. Отсюда, конечно, еще далеко до вывода, что тот мужчина является убийцей, что это он сбросил свою спутницу в котлован. Но все же пищу для размышлений и новых версий, а также еще один вполне конкретный объект для розыска это открытие дает.

— М-да… — задумчиво произносит Кузьмич, когда я заканчиваю свой подробный доклад. — Любопытно…

— Отпечаток снять не удалось? — интересуется Петя.

— Где ж тут снимешь, — я машу рукой. — Тонкий слой снега. Сфотографировали под разными углами, и все.

— Ну что ж, — вздохнув, заключает Кузьмич. — Видимо, тебе, Лосев, это дело и надо вести до конца. Особых сложностей тут нет, надо полагать. Это не случайный грабитель или насильник. Это знакомый. И дела тут, скорей всего, любовные. Как ты полагаешь?

Кузьмич смотрит на меня из-под стекол очков и, видимо подметив недовольство в моем взгляде, усмехается.

— Ну конечно, снимем с тебя кое-что. Не волнуйся. Хотя по твоим годам на перегрузку жаловаться негоже. Бывало, и не столько мы тянули.

— Во-первых, Федор Кузьмич, я не жалуюсь, — запальчиво возражаю я. — А во-вторых, если хотите знать…

— Во-вторых, он не вам, он в профсоюз будет жаловаться, — смеется Петя.

— Предупредим конфликт, — тоже усмехается Кузьмич. — Дело по арбатской группе передашь Денисову, когда он вернется из командировки.

Кузьмич нас отпускает, и я весьма довольный возвращаюсь к себе. Доволен я тем, что с меня сняли очень муторное дело, в котором замешана уйма народу, тут придется исписать горы бумаг, провести десятки длинных и скучнейших допросов, опознаний и очных ставок. Дело, главным образом, носит профилактический характер. Но при всей своей очевидной важности — а что может быть важнее, чем не дать совершить опасное преступление? — дело это невозможно громоздкое и объемное. Впрочем, радость моя длится не долго. Уже в троллейбусе, по пути к Игорю в больницу, мне вдруг приходит в голову неожиданная мысль: а почему, собственно говоря, Кузьмич вдруг проявил такую чуткость и щедрость? Дал, видите ли, по его словам, пустяковое дело, а забрал вон какое. Что-то раньше я не замечал с его стороны такого благоволения к себе. Или он решил дать мне передохнуть после сложного дела, которое я только что закончил? Что-то непохоже это все на нашего Кузьмича. Что-то тут не так. Но Кузьмич не может знать по новому делу больше, чем знаю я. И с его главным выводом, что дело быстро раскроется, как только будет установлена личность той женщины, я тоже согласен. Но главный ли это вывод? Не иначе как Кузьмич учуял в этом деле еще что-то. Не иначе. Благотворительностью он не занимается, и награды в виде легкой работы от него не дождешься.

Меня постепенно охватывают всякие опасения и подозрения. А главное, я никак не могу понять, что такое мог учуять Кузьмич в этом деле. И это меня больше всего злит. Конечно, сравняться с Кузьмичом в интуиции и опыте я не мечтаю. Насчет опыта это когда-нибудь еще может случиться. Но в интуиции… Вот я уже почти пять лет учусь у Кузьмича, прохожу его «университеты». Пять лет! Это же еще один университетский курс, если хотите. И я сам чувствую, сколько дали мне для моей профессиональной квалификации эти годы, сколько жизненного опыта я приобрел. Да, видимо, все может передать ученику такой человек, как наш Кузьмич, все, кроме самого главного — своего таланта.