От перемены мест... (СИ) - Руднева Ксения Игоревна - Страница 11

— Только лишь управляющая? — хитро сощурил слезящиеся глаза старик.

— И моя невеста. — пришлось сознаться напарнику.

Старик зашелся в приступе какого-то хриплого, удушающего кашля, от звуков которого мне даже самой захотелось откашляться и прочистить горло.

— Поздравляю-поздраляю, давно уже пора. — просипел дедуля и кинул на меня такой силы ненавидящий взгляд, на который тщедушный старикан по всем законам природы уже не должен быть способен. От чего дедуля занял место сразу же после тети Марины в моем личном рейтинге супостатов.

— Спасибо. — холодно кивнул Егор. — Собственно, мы вот по какому поводу: картину румынского художника, которая, я знаю, вас очень интересовала, украли неизвестные, так что к нашему сожалению аукцион придется отменить до выяснения…

— Ну и времена настали… — посетовал старик. — Развелось же нелюдей.

Машкова сотряс очередной приступ кашля, а после он долго вытирал слезящиеся глаза расшитым кружевным платочком. В связи с чем его отношение к новости определись оказалось затруднительно.

— Приносим свои извинения. — как-то равнодушно произнес Егор.

— Что ж, на нет и суда нет. — покачал головой старик, и я уже было встала со стула, чтобы поскорее свалить подальше от этого странного места и вызывающего, несмотря на внешнюю немощь, озноб хозяина, но тот продолжил. — Ты же не знаешь, почему я картиной заинтересовался? — обратился он к Егору, начисто игнорируя мое присутствие.

Соболев лишь покачал головой.

— Элька незадолго до смерти ее купить просила. Даже упрашивала. Но я отказал, велел ей сперва жизнь в порядок привести, с институтом разобраться. Да и так бы купил, но, как видишь, не успел. Кто же знал, что все так повернется… — старик замолчал и уставился прямо перед собой, а мы так и продолжали сидеть, не зная что делать, как вдруг Машков продолжил. — А теперь вот и я скоро Богу душеньку отдам — рак четвертой стадии никому не оставляет выбора, так что пришло мое время собирать камни. Уже скоро свидимся с доченькой. Уж как я хотел с картиной уйти… — старик опять уставился в одну точку, уйдя в себя, из глаз его потекли слезы, а мы молча покинули кабинет, не желая тревожить чужое горе. В коридоре нас подхватила недавняя горничная, или кто она там по трудовому договору, и проводила до двери. Было это заботой о гостях или же о недешевом имуществе, лично для меня осталось загадкой.

После визита к угасающему старику в машине повисла тягостная атмосфера: Егор угрюмо молчал, а я пыталась переварить полученную информацию и определить, что же все-таки чувствую к этому Машкову: то ли щемящую жалость, то ли смутную тревогу и почему-то необъяснимое опасение. То, что дедок скорее всего ни при чем, мне и доказывать не надо: картину бы он купил за любые деньги — в могилу с собой много не унесешь, да и на камере был явно не он. А вот чем я ему в роли Соболевской невесты не угодила — вопрос. Надо будет потом у Егора поинтересоваться.

Перед тем, как ехать к третьему подозреваемому — некоему коллекционеру Рынде, мы решили пообедать. Да и сделать перерыв и восстановить душевное равновесие не помешало бы.

Воображения моего на этот раз заведениями на крыше, под водой и иже с ними Егор потрясать не стал, а выбрал первое попавшееся. Им оказался ресторан "Есенин" на два зала, мы выбрали тот, что поменьше. Народа в это время практически не было, так что в маленьком зале мы оказались одни. Заказ принесли достаточно быстро, а так как отвлекаться на пустую болтовню настроения не было, отобедали мы на редкость быстро и нехотя отправились беседовать с Рындой. Ну и фамилия у дядьки, неудивительно, что с ним жена разводится…

Коллекционер жил загородом в трехэтажном коттедже, скрытым от любопытных взглядов, насколько это вообще возможно для такой махины, за красным кирпичным забором, у ворот две камеры видеонаблюдения. Подождав, пока разъедутся автоматические створки, мы въехали на территорию и бросили машину в нескольких метрах от приподнятой гаражной двери. Хозяин уже ждал нас у входа.

— Добрый день. — немного нервно пожал нам руки Олег Игнатьевич. Он вообще вел себя как-то суетливо. Рында оказался полноватым мужчиной средних лет, с выдающимся вперед пивным брюшком, которое так и манило меня подойти поближе и потыкать пальцем, проверяя то на упругость, потому как выглядел живот так, словно кто-то надул большой воздушный шарик и сунул мужчине под одежду. Облачен был Рында в несвежие брюки болотного цвета и бежевый свитер, вязаный крупными косами, с затертыми манжетами, и в целом смотрелся весьма неопрятно.

"И это — завзятый любитель искусства?" — разочарованно подумала я, но потом напомнила себе, что стоящий перед нами человек находится в непростой ситуации, а грозящий раздел имущества чистоплотности не способствует, если только дело не касается финансовых документов и тому подобной отчетности.

— Прошу, проходите. — пригласил нас в дом Рында и провел на кухню, которая под стать хозяйской внешности оказалась завалена разнокалиберной грязной посудой и всяческой снедью, начиная от открытых коробок с сухим завтраком и заканчивая несколькими банками растворимого кофе.

— Прошу прощения. — бормотал он, расчищая поверхность обеденного стола и смахивая ладонью крошки. — Экономка еще не приходила. — оправдывался Рында, а я вообще усомнилась в том, что таковая у него есть.

Перед тем, как сесть на стул я внимательно изучила текстильную поверхность: испачкать лучшие джинсы чем-то наподобие шоколадной пасты не хотелось вовсе, — и только потом плюхнулась на песочного цвета сидушку.

"Зато в этом доме я не рискую ерзать от неловкости за собственную внешность или за неуместное поведение" — нашла я плюсы в ситуации.

Наконец, мужчина перестал суетиться, уселся за столом и внимательно посмотрел на нас. Егор, как всегда, первым делом представил меня, а потом поведал о краже шедевра.

Рында охал и ахал, словно бабка на скамейке, которой нежданно подбросили горяченькую новость, в душе радуясь тому, что и у других в жизни не все гладко, а потом заявил, что все равно бы не купил картину, потому что супруга, чье вероломство, как показала жизнь, не знает границ, нежданно-негадано взяла, да подала на развод. Теперь вот неизвестно, что станется с нажитым непосильным трудом имуществом, так что этот аукцион, к его глубочайшему сожалению, в любом случае прошел бы мимо Рынды.

— Ну что, скажите мне на милость, взбрело в голову этой женщине? — вопрошал, потрясая пухлой дланью, коллекционер и глядя почему-то на меня, как будто то, что я была одного пола с его женой, означало, что я с легкостью могла объяснить поступки любой женщины. — Да еще и пройдоха-адвокат этот ее! Уверен, это он Ниночку против меня настроил. Вы скажите мне, разве могла обычная учительница физики вдруг ни с того, ни с сего захотеть развода? Я уж и так к ней, и эдак, а она уперлась, как корова рогом: нет, развод и точка!

Вдруг, оглашая все помещение ни на что не похожим ревом, откуда-то из-за барной стойки проверещал телефон Рынды, сообщая всем вокруг о входящем сообщении. В голове тут же возникла ассоциация с советским будильником в медном тазу. Мы втроем аж синхронно подпрыгнули: ну и аппарат у коллекционера, небось тоже какой-нибудь редкий, старинный экземпляр. Олег Игнатьевич, извинившись, резко подскочил, схватил трубку и уставился на экран. На мужчину смс-ка явно произвела неизгладимое впечатление: лоб у того покрылся испариной, кровь отлила от щек, а руки внезапно затряслись. Как что-то гадкое, он пальцем отодвинул телефон подальше и, опять извинившись, уселся обратно за стол.

— Опять жена гадости пишет. — попытался объяснить собственную реакцию на сообщение. — Никогда не разводитесь! — оглядел он нас с Егором, остановив взгляд на безымянных пальцах, а потом добавил: — А лучше всего вообще не женитесь.

Мы, как могли, утешили бедолагу, обещая, что справедливость восторжествует — не может не восторжествовать — и отбыли восвояси. Подозревать коллекционера в плохом лично мне казалось каким-то кощунством, тем более, что фигурой на похитителя с записи он никак не походил. Настроение, как бы мне ни было за это совестно, после общения с Рындой приподнялось, и всю дорогу до дома я слушала радио и подтанцовывала, насколько хватало пространства в пассажирском кресле "Мерседеса".