Последствия старых ошибок (СИ) - Бэд Кристиан - Страница 123

Шрамы затягивались. Эрцог возвращался пару раз, но был устал и озабочен.

Щенки тем временем перестали походить на пятнистые сосиски, мы их потихоньку брали на руки, смешных и слепых. Это было такое лекарство — взять теплый, пахнущий молоком живой комок. Лечились мы вместе с Лесом: держали в ладонях маленькие хвостатые жизни и молчали. Говорить не хотелось — слова казались фальшивыми и многократно использованными до нас.

Лес заговорил всё–таки, он был моложе и гибче. В какой–то момент внутри у него оттаяло, и он стал рассказывать мне, чему его учат на «Леденящем», с кем и о чём он говорил, как относится к нему эрцог. Мальчика мучило, что он не хочет возвращаться, хоть и скучает по мне, по Неджелу и даже по Келли. Я понимал — по устройству психики ему просто легче с экзотианцами, чем с нами.

Они вошли вместе. Колин и лорд Джастин.

Я сидел на кровати в обнимку с собакой. Они вошли в самый неподходящий момент.

Не знаю, поймёшь ли ты, но я только сегодня ощутил вдруг, что Вланы больше нет.

Да, я знал, что всё безнадёжно. Ещё до предупреждения Дары чувствовал это каким–то нетелесным нервом. Но сначала мне некогда было думать, потом два месяца я напоминал растение, потом был оглушен антибиотиками и обезболивающими, потом зависал как во сне — шок бывает не только болевым… и вот, наконец, выздоровел настолько, что почувствовал себя живым. И вот тогда…

Я был рад, что Лес занят учёбой, а Элиер — в медотсеке. Я был один, был конечен и пуст, как Вселенная, и так же был бесконечен и наполнен. И я был ОДИН.

И тут их Хэд принёс.

А я до этого, похоже, не верил ни в жизнь, ни в смерть. И только сейчас поверил. Они там что, за дверью ждали, чтобы помешать мне, наконец, сойти с ума?!

Дьюп посмотрел на меня, покачал головой.

— Даже если у тебя будут дети, это будут и ее дети тоже, — сказал он спокойно. — Если двоих связывает паутина — разорвать невозможно. И что бы ты ни сделал, Влана поймёт тебя — иначе это была не любовь. И простит, если будет нужно. Простит не только то, что ты жив. А остальное — не нам решать, По необходимости Влана пролежит в реанимационной капсуле и сто, и двести лет. Никто не видит так далеко. И никому неизвестно, что тогда будет. Шанса нет, когда уже нет нас. Но и тогда — только для нас нет шанса.

Он сел рядом со мной. Кьё ткнулась в его руку и снова сунула морду мне под мышку.

— Ты плачь, если можешь, — сказал Колин. — Это лучше, чем ничего.

Я мотнул головой.

Слезы душили, выжигали дорожки на щеках, но глаза оставались сухими, горячими. Их резало, такими они были горячими.

— Всё пройдёт мальчик, — сказал лорд Джастин, тоже усаживаясь рядом. — И боль пойдёт, когда научит, чему хотела научить. Но пройдёт она только тогда, когда разрежет тебя пополам, и ты станешь по–настоящему целым. Одним. Не одиноким, как часто бывают люди, а одним. Целым. Мир неразделённый несёт в себе тьму и свет, мужское и женское. Тьма — мать наша, свет — есть мы. Мы и соединяем тьму со светом.

— На Земле исповедуют трехначалие? — грустно усмехнулся я, как–то преодолев молчание в себе.

— Нет, — качнул головой лорд Джастин. — На Земле сейчас исповедуют только Жизнь. Ценность жизни.

— Вот–вот… — я погладил Кьё. — Я в этой жизни уже столько народу «исповедал»… Я люблю собаку, мне её жалко. Как я могу быть сразу тем, кто любит и кто убивает?

— А никто и не знает, дар это или проклятье — любить и убивать одними руками, — усмехнулся Колин и похлопал меня по плечу. — Может, Боги и задумали нас, чтобы это проверить. — Он встал. — Поднимайся. Тебе нужно привести себя в порядок. Кончай мучиться. Ты делал всё правильно. Грош цена была бы тебе, если бы не преодолевал себя. Победить можно не всеми путями. Формальная победа через десяток другой лет приводит к повторению событий уже на ином, более сложном витке. И — не больше.

Я мотнул головой, не очень понимая его, хотя и ощущал, как он вытягивает из моего нутра волю, погрузившуюся было в депрессию.

Колин вдруг улыбнулся просто и по–детски…

— Тремлер про капитана «Бури» смотрел? Как он раз за разом спасает мир то от гения Зла, то от Человека–актара?

Я кивнул. Кто же из курсантов не смотрел гипноленты про капитана «Бури»? Они даже относились к условно–тренеровочным, столько там было патовых моментов, связанных с моторной памятью и интуитивной логикой.

— А ты думал, почему он раз за разом спасает мир, и раз за разом зло возрождается?

— Плохо спасает? — ответил я механически, как курсант.

— Хорошо спасает. Он лучший. Ему не нужно ломать и преодолевать себя. Он любит, и он же потрошит бандитов. Ему легко всё это даётся. А значит — мир ему не спасти. Спасение мира — не его задача. Если планка не стоит выше твоей головы — решения ты не найдёшь. Настоящего решения. Только пустое, формальное. Оно временно заткнёт дыру, но не изменит во Вселенной ничего. Вот потому супергерои раз за разом спасают мир, а мир, как свинья неблагодарная, изыскивает всё новых проводников зла. Нет никакого зла, мальчик. Зло — только в тебе. Преодолев его — ты побеждаешь. Количество параллельно поверженных противников роли не играет.

Я мотнул головой и невесело улыбнулся:

— И все кроме меня всё знают…

— Чужие задачи увидеть и решить просто, — усмехнулся Дьюп. — Лабиринт задач у каждого личный. И в своём — ты тот же слепой котёнок. Но вот тебе кое–что объяснить у меня, по счастью, уже выходит. Немногое, правда. А теперь готовься объясняться сам. У тебя полчаса. Надень парадную форму — будет много незнакомых людей. Эрцог желает, чтобы ты рассказал кое–что из того, что было на Тэрре. Не о том, что МЫ там делали, а о том, что ты видел. Отвечай только на его вопросы, понял?

Я кивнул. Но думал о другом. О том, что нужно будет потом взять малую и показать ей лежащую в капсуле мать. Пусть знает, что мама спит.

История сорок пятая. «Истина, как мера правды и лжи»

Зал для совещаний

— Я хочу, чтобы присутствующие выслушали нашего военного консультанта, любезно приглашенного генералитетом Империи. Это — импл–капитан Пайел, принимавший участие в спасательной операции на Тэрре…

Локьё врал.

Врал с лицом торжественным и невозмутимым. Только больной на всю голову мог не догадываться, что именно я делал на Тэрре.

В общем зале «Леденящего» было холодно от тусклых высокомерных лиц, выверенных мертвенным отчуждением.

Экзотианская знать давно не держала имперцев за людей. И демаркационная полоса, незримая, но такая явственная, разделяла теперь сидящих рядом представителей Содружества и Империи.

Меня никогда раньше не допускали до прямых переговоров с элитой Содружества. Я знал, КАК высокородные экзотианцы относятся к «имперским выскочкам», но не ожидал, что презрение может быть так зримо и чувствительно. Энек Агжелин, эрцог дома Аметиста, единственный высокородный, с кем я был знаком до Локьё — был слишком молод и, видимо, плохо воспитан по их меркам. Или я был тогда так туп, что принимал страх и напряжение юного аристократа за доверие к случайному имперскому вояке.

А Локьё, эрцог Сиби, как я только сейчас понял, был, о–очень большим демократом. Потому что теперь на меня смотрели, как на говорящую обезьяну… Да нет, куда там — как на говорящее мусорное ведро! Смотрели и сомневались — что это сидит перед ними? Может, моё явление на Совете — шутка дурного тона? Розыгрыш?

На прямые переговоры с экзотианцами в нашем, южном секторе, рисковали выходить Колин, Лорд Джастин, Мерис, капитан «Ирины», Вроцлав Даргое и… И, Файсин, кажется. Вон он сидит — Ли Файсин, глава разведчиков, вертлявый хитрый мужик со смешным прозвищем «желтолицый наследник престола». Все они были из «перерожденных». А в северном крыле — давно уже никто не рисковал.