Никогда_не... (СИ) - Танич Таня - Страница 172

— Слушай еще раз. Я говорил сегодня со своими. Целый день говорил, и это было так… мутно, — сквозь грудную клетку, к которой прижато мое ухо, его голос звучит глуше и уютно вибрирует изнутри. Стараясь снова не упускать нить разговора, не попадаться в ловушку этого ощущения, внимательнее прислушиваюсь к его словам. — Мы полдня сидели и брехали друг другу в лицо. Я понимал это. Они, наверное, тоже понимали. Иначе им бы так не припекло.

— Что не припекло, Артур?

— Надавать мне поручений и отослать к деду. Хоть на несколько дней, чтоб я уехал. Для этого прямо всё, что можно, приплели. И отвезти какие-то документы — срочно. И передать что-то кому-то на автостанции — тоже срочно. И, самое главное — здоровье деда. Что он себя неважно чувствует, а я приеду, помогу ему, прослежу, чтобы принимал свои лекарства и за хозяйством посмотрю. Ну да все это бред, — не вижу этого, но чувствую по голосу, что Артур усмехается. — Чтобы дед — и вдруг не справлялся. Вот это самая большая брехня из всех.

Слышу это — и вдруг все понимаю. В этом отсутствии сомнения в Гордее Архиповиче сквозит такая теплота и пренебрежение к самой идее, что глава клана может оказаться немощным, что мне становится не по себе.

Артур очень любит деда. Любит так крепко и открыто, как никого из семьи. Одна эта фраза вмещает в себе больше искренней любви, чем все его предыдущие рассказы о родне — механические, отрывистые, полные заученных истин: «Я должен, я часть семьи»

А тут я понимаю, что Артур не должен. Он действительно хочет этого, потому что… пугающая и неприятна мысль снова закрадывается в мозг — ну, не попрощаться же он едет?

А, может, и попрощаться.

Кто знает как воспримет Гордей Архипович новость о том, что его единственный внук бросил свою землю, свою семью и махнул за тридевять земель жить незаконным сожительством с какой-то там девкой так, как он сам хочет. Вернее, не хочет, нет. Ему просто задурили голову.

Внук перейдёт для него либо в ряд предателей, либо его выбор разобьёт ему сердце, и так много повидавшее на своём веку, отстучавшее… что там говорила Наташка… без малого восемьдесят лет.

— Послушай… А, может, ты действительно съездишь сам? Проветришься, подумаешь еще раз. Тебе же придётся порвать не только с нашим городом, Артур. А еще и со всеми этими людьми и местами, которые, не могу поверить, что ты не любишь, — вспоминаю нашу первую поездку на хуторской базарчик, и как естественно, будто рыба в воде, он ориентировался в тех порядках и в той жизни, где я чувствовала себя абсолютно чужой. — Может, не так уж и неправа Тамара Гордеевна и остальные твои… родственники, — стараюсь не думать, что среди этих родственников есть и моя подруга детства. — И тебе надо ещё раз все хорошо взвесить. Без меня.

— Так, опять началось… Полина! — его резкий тон действует на меня как отрезвляющая пощечина. — Что на тебя нашло? Опять хочешь дать заднюю? После всего, что мы решили, после того, что ты мне говорила — что каждый прежде всего человек, а все его связи — это уже потом? — злость и волнение в его голосе прошибают меня, совсем как в тот вечер, когда мы разругались в пух и прах, побив на пороге дома дизайнерские подсвечники Вэла.

Нечасто в Артуре проскальзывает максимализм, присущий его возрасту, и я не так уж часто воспоминаю о разнице в годах между нами — но сейчас, в этой вспышке вижу именно юношескую порывистость и негодование. От того, что я снова позволила себе сомневаться, что снова задумалась о том — а правы ли мы в своём стремлении быть вместе?

Вот так вот — если я буду мыслить слишком мудро, по-взрослому, то стану предательницей для него. Если буду и дальше безрассудно плевать на трудности — предателем для своих станет он.

И я на самом деле не знаю, что хуже.

— Никогда больше не повторяй этого! Насчёт передумать, ясно? — его пальцы сжимают мой подбородок и как только я пытаюсь убрать их, он останавливает меня поцелуем, который говорит о его чувствах сильнее любых слов. Я просто задыхаюсь от того напора и ярости, которые неожиданно просыпаются в нем.

Юношеский максимализм, что с него возьмёшь, как сказали бы рассудительные думающие люди. Только этот самый максимализм не дает нам отступиться от того, чего мы хотим, не пойти на поводу у очередного «надо» вопреки своим желаниям. В нем нет мудрости и выдержки — зато есть честность и стремление получить то, что хочешь, вопреки всему.

Даже вопреки доводам здравого смысла.

И я сдаюсь, уступаю этой бескомпромиссности — потому что не хочу думать больше о том, как было бы правильно и мудро. Я хочу тоже, как и Артур, в свои двадцать три — всего и сразу. И сейчас, когда он обнимает меня, когда его руки, как и мои совсем недавно, снимают и отбрасывают подальше мою одежду — я верю, что такое желание и есть наша главная мудрость.

— Но как… как я поеду с тобой? Как ты это всем объяснишь? — все еще не могу успокоиться я, задавая вопрос за вопросом, пока он пытается сделать всё, чтобы я замолчала.

— Да похеру! — хрипло выдыхает он мне в лицо, толкая меня изнутри так сильно, что моя голова откидывается назад, но я все возвращаюсь и возвращаюсь к этому.

— Как? Я! Поеду! С тобой? Как?!

Как хорошо, что здесь никого нет, иначе на мои крики опять бы сбежалась толпа экзорцистов. Всё-таки, не так уж и не прав был Артур, когда задумался о нашем с ним общем доме. Который у нас будет, обязательно будет, если только все получится. Если только…

Мои пальцы, которыми я вцепилась в его шею и плечи, соскальзывают по коже, оставляя за собой красные следы-бороздки — руку как буто сводит, я пытаюсь удержаться, но бесполезно. Завтра ему снова придётся прикрывать всё это одеждой, а если кто заметит — то объяснять, врать, уворачиваться — как же надоело, когда уже не нужно будет прятаться!

— Как ты объяснишь людям, почему я с тобой? Почему я приехала?

— Блядь, Полина! — на секунду Артур останавливается, а мне хочется послать куда подальше решение всех вопросов, даже самых сложных, ли бы он продолжал. Ох, какой же он злой сейчас, какой невероятно красивый и злой. Так… Держаться, держаться, надо услышать, что он отвечает — не зря же я столько долбила ему мозг этими вопросами. Если мне сейчас заложит уши или сознание куда-то отьедет, боюсь, в третий раз на мой вопрос я услышу только одни ругательства — и точно ничего не смогу понять.

— Сказано же — ты едешь со мной и с Вэлом вместе! — он резко пригибает мою голову к себе, и его шёпот обжигает мне шею и мочки ушей. — Я беру его, потому что он теперь друг семьи и сам напросился на конюшни, а тебя — как его подругу, ясно? Железные отмазы есть у всех, и ноль риска! Тебе этого хватит или, может, еще поговорим? — и его рука, спускаясь вниз, только усиливает саркастический эффект этой фразы. Мое сознание истончается и падает вниз набухшей каплей, разлетаясь в мелкие брызги, и я не помню и не понимаю, соглашаюсь ли с ним на словах или в мыслях, которых, на самом деле, и нет сейчас.

В голове, после какого-то звенящего ощущения поселяется блаженная пустота. Мне на все плевать, и я снова со всем согласна.

Я не могу даже рассмеяться от понимания того, что Никишины в своём желании уберечь сына и брата от влияния коварной профурсетки, неожиданно обеспечили нам поездку за город на двоих. И пусть это отсрочит наши сборы на пару дней — но это всего лишь пара дней.

Это же не страшно?

Страшно становится через несколько часов, утром, которое мы встречаем на пляже, так и не вернувшись домой. Казалось бы — ну, что такого — вздремнуть часок. Надолго мы не сможем отключиться с ним на почти голых камнях. А этот ночной воздух — он как свежая родниковая вода, так приятно расслабиться, дышать им, пить его, и чтобы легкий ветерок гладил обнаженную спину… и ноги… это так убаюкивает, так успокаивает…

Я вскакиваю резко, не до конца понимая, где нахожусь и что происходит, но ощущая одно — на меня кто-то очень внимательно смотрит.

Оказывается, это целых две пары глаз. Одни — блеклые, неясного цвета, который стерло время, а вторые — нечеловеческие, ореховые, с горизонтальным зрачком, который обычно рисуют в комиксах у всяких демонических существ.