Испорченная реальность (ЛП) - Урбанчик Джон - Страница 22

Наступили странные времена, и я решил довериться ногам.　

Это было глупо, они болели от ходьбы, в загривок вцепилась пульсирующая боль. Мне нужно было выпить. Снова. Я никогда не был алкоголиком, но теперь их понял. В моей прошлой жизни алкоголь помогал общаться. Теперь он стал лекарством. Вино у Вороны должно было облегчить мои страдания и ослабить бдительность. Что бы я узнал, если б остался?　

Я не был самым умным. Не всегда делал то, что правильно.　

Куда, черт возьми, меня занесло?　

Я потерялся. Не только метафорически.　

Дорожные указатели не значили ничего — я не узнавал ни один. Они изменились или я просто оказался в незнакомом районе? Я не мог ответить на этот вопрос, но был уверен: что-то не так. Может, улица, которую я знал, повернула на запад, а не на восток — и я очутился здесь. Где бы то ни было. Я не видел поблизости ничего примечательного, кроме, разумеется, глаз призраков. Большинство пряталось, но я научился их замечать.　

В Сиднее, неважно, насколько было поздно или облачно, никогда не темнело. Жутко представить, что стало бы, реши городские огни погаснуть. Я никогда не представлял Сидней без света. Даже теперь на улицах горели фонари и подсветка от генераторов.　

Нет, город никогда не превратится в черную дыру. Поэтому призраки не останутся незамеченными.　

Я не знал, чего они хотели от меня, почему не пытались мне навредить. Играли со мной, как кошки? Был ли я для них просто мышонком?　

Я пошел назад. Это казалось хорошей идеей: вернуться и найти знакомое место. Но я ничего больше не узнавал. Неважно, какие мысли у меня были, успокоиться я не мог. Не теперь, когда Карен и Тимми потерялись. (Нет, потерялся я, нельзя было забывать.)　

Вот бы мне карту. С направлениями. С подсказками. Призраки ничем не помогали. По крайней мере, не занимали меня слишком сильно. Лучше было думать о Карен. Вспоминать, как мы целовались перед сиднейской обсерваторией, в ночь, когда видели... что, комету? Память начинала подводить. Если я не буду осторожен, если не стану вспоминать, превращусь в тень, в одного из них.　

Вот чего они ждали. Моя кожа начала сереть. Это они подразумевали под шансом?　

Карен. Я помнил, как мы нашли «Гаучо»[16], просто прогуливаясь. Хотели навестить друга, решили пройтись, недооценили расстояние и захотели пообедать. Это было на Бродвее? Я не помнил. Потом мы решили вернуться, но ресторан, к нашему разочарованию, закрылся. Месяц спустя мы были вне себя от радости, найдя новое местечко, совершенно случайно, в Киррибилли.　

Карен. Мы гуляли по рыбному рынку на Пирмонт-стрит. Там я встретил своего первого пеликана. Я не знал, что они такие большие. Он просто стоял посреди дороги, в облаке рыбного запаха. Машины его объезжали. После этого Карен взяла меня в Энтранс[17], чтобы показать, как их кормят.　

Карен. Глаза заволокло слезами. Неужели это был калейдоскоп воспоминаний перед смертью? Я остановился. Вытер слезы и попытался снова понять, где я.　

Тщетно. Черт знает где.　

Меня мутит. Я слаб. Связан и, если это важно, лежу на спине. Могу приподнять голову, но она так болит, что после первой попытки сдаюсь. Свет режет глаза, я прищуриваюсь, но быстро понимаю, где я — или, по крайней мере, где меня нет.　

Я не под землей. Я думал, призраки утащат меня в свое логово, место куда хуже ямы Иеремии, но я на поверхности. Не в городе. Воздух сырой. Стылый. Всюду деревья. Я слышу какаду. Барабаны.　

Не хочу ничего знать.　

Вокруг не видно призраков. Путы у меня на запястьях, на лодыжках, на поясе и на шее — они не душат, просто ограничивают движения. Я лежу на ровной поверхности в нескольких дюймах от земли. Слышу, как бежит вода. Водопад? Кто знает.　

Место удара болит, но я не могу его увидеть. Надеюсь, они меня ничем не заразили. Ха! Как будто я протяну достаточно долго, чтобы об этом волноваться.　

Да, я снова уверен, что попал в ад. Ни серы, ни адского пламени, ни кругов Данте, ничего подобного. Честно говоря, здесь даже мило.　

Я гадаю, где мы. В Голубых горах? Возможно. Более того, я думаю, зачем мы здесь. Они могли убить меня. Или, еще хуже, растерзать, как Иезавель. Боже, это было непостижимо. Я пытаюсь выскользнуть из кожаных ремней, удерживающих меня. Хочу сомкнуть пальцы на горле Капитана Страха, выдавить ему глаза. Будь он проклят!　

Я связан и беспомощен. Перед глазами плывет, живот крутит. Виски словно сдавил железный обруч, из-за попыток освободиться боль только усилилась. От этих рывков моя голова скоро взорвется.　

Я перестаю ерзать, вздыхаю, закрываю глаза и говорю:　

— Ладно, я пришел в себя. Что теперь?　

Я не знаю, ждать ли ответа, но что еще остается? Приподнимаю голову, наплевав на боль, смотрю на пальцы, просто чтобы убедиться — они посерели.　

— Эй!　

Я слышу смех — не слишком близко. Барабаны и бренчание струн. Наверное, гитара. Я не знаю, утро это или вечер, но солнечные лучи сочатся сквозь листву, рождая зловещие тени и ослепительные лужицы света. Это похоже на другой мир. Далекий, чуждый, сияющий и ирреальный. На ум приходят австралийские змеи, убийственно ядовитые твари, черные гадюки, медноголовые щитомордники, ползающие по лесам, горам и пескам. Я вижу пауков — воронкового, мышиного, красного и охотника. Ладно, пусть охотники не ядовиты, но они огромны и, как я слышал, жутко кусаются. Хватит с меня боли.　

Иногда высокие деревья в лесу полагают, что пришло время сломаться и рухнуть на землю, придавив того, кто под ними. Я абсолютно беззащитен. И все эти ужасы меркнут перед ножами призраков.　

Где же они?　

Печально, что я даже надеюсь на призраков — как на возможность исправить ситуацию.　

— Доброе утро, Солнышко, — говорит он — его хриплый, тихий голос подражает мальчику в парке Белмор.　

Он позади меня, вне поля зрения, но я узнаю сдавленный шепот. Капитан Страх.　

— Что теперь? — спрашиваю я.　

Он молчит. Я не слышал, как он подошел. Не слышу, как уходит. Он не говорит ни слова. Наблюдает? Ему что, нечем заняться?　

Я бьюсь в путах еще немного, пытаюсь найти их слабое место, как-то освободить запястье. Тщетно. Я боюсь призрака, но теперь, зная, что он рядом, могу не тревожиться из-за других вещей. Я представляю его, хотя и не вижу. Я зол, устал, мне больно, но я концентрируюсь. На моем новом, безмолвном друге.

— Если хочешь свести меня с ума, — говорю я, — ты опоздал.　

Нет ответа.　

— Ты просто мираж, да? Весь этот кошмар либо в моей голове, либо это какой-то заговор, чтобы в нее проникнуть? Вся моя жизнь была ложью? Я что, какой-то Джеймс Бонд?　

Снова молчание, ну я другого и не ожидал. Давай, посмейся. Разве это не весело? Может, я теряю рассудок.　

— Слушай, у меня уже отняли все. Жену, сына, дом, друзей, теперь и возможность двигаться. Голова болит дни напролет — я даже не знаю сколько. Ты что-то мне вколол, да? Как долго я был в отключке? Принеси умирающему хотя бы стакан воды.　

—Ты, — говорит он, — не умираешь.

Уже что-то. Теперь мне получше.　

— Нет, но пить хочу адски. Но ты и в воду чего-нибудь подмешаешь, да?　

— Нет нужды.　

— Чего ты от меня хочешь?　

— Хочу, чтобы ты, Кевин Николс, отдохнул.　

Я натягиваю ремни:　

— Как прикажешь мне отдыхать, черт возьми?　

— Закрой глаза, — говорит он, и я понимаю, что схожу с ума, ведь его голос звучит почти утешающе. Я жду, когда начнется гипноз: вы медленно погружаетесь в темноту, ваши веки тяжелеют, сейчас я буду считать до одного — с каждым мгновением вы засыпаете все крепче и крепче.　

Но он молчит, и я говорю:　

— Что это?　

— Это начало.　

А потом он уходит. Я едва это слышу: шелест ткани и листьев. Сейчас июнь, зима, но даже в Голубых горах на земле мало сухих коричневых листьев.　

Слишком светло, чтобы спать, да и голова раскалывается. Мысли мечутся по кругу. Одни мускулы немеют, другие сводит судорогой. Я связан, выставлен на всеобщее обозрение, словно добыча. Если они каннибалы, я, наверное, у них в меню.