Снежник (СИ) - Елисеева Александра - Страница 45

Показалось? Нет. Но она тут же отворачивается, следуя за впереди идущим карателем. Только и развивается за спиной серый плащ...

Неужели ты думаешь, женщина, что я, оказавшаяся здесь из-за твоего злого умысла, захочу тебе помогать? Да и разве я в силах...

А сама снова пытаюсь слизать падающие сверху капли. До чего они сладки... Дурманят сильнее, чем лишающие воли цветы, растущие лишь на юге Лиеса. Если я когда-нибудь выйду отсюда, то выпью больше, чем смогла бы раньше только представить. Накинусь на воду, глотая ее так жадно, что она будет стекать по моей шее, делая шерсть противно-мокрой.

Вода... Мечтала ли я о чем-то больше, чем сейчас?

И Айсбенг, весь состоящий из нее, покрытый искрящимися снегами и прозрачными льдами, уже не кажется мне таким уж мрачным и страшным. Мой родной дом.

А здесь я уже потеряла ощущение времени. В тесном подземном мешке я будто бы провела уже вечность. Но все же он благословение от ужасающего внимания инквизиторов, наслаждающихся пытками, словно веселыми, шумными сборищами.

Шаги карателей отдают звоном в моих ушах. Из-за них я вся покрываясь мурашками, и жесткая шерсть встает дыбом от страха. Они приближаются, а мне хочется все сильнее прижаться к стене, слившись с чернильной тенью, и, когда они все-таки входят, как щенок, жалобно заскулить.

А где-то рядом, в таких же каменных клетках, мечутся и беснуются другие пленники, подобные мне. Только они сдерживают крики радости от того, что отворились не их решетки, получая хоть немного короткой вожделенной отсрочки, пока инквизиторы не посетят их.

Но в этот раз не повезло мне. А я вижу уже давно ставшее ненавистным мне лицо. Баллион. Инквизитор, чье лицо подернуто уродливым изогнутым шрамом, а один глаз невидяще слеп под омерзительным широким бельмом.

Он держит в руках тонкий кнут, на котором висят шипами, позванивая, кристаллы не тающего чистого льда. Их грани блестят в полумраке каменного мешка, отражая редкие лучи белого света, попадающие сквозь тонкие прутья. Силы были бы – полюбовалась. Но не сейчас…

Отрешенно я чувствую боль, которая туманит зрение, дурманит мой обезумевший в агонии разум. Фасций играет с моим телом, и я теряю над собой власть. Моя плоть меняет свой облик туда и обратно, подчиняясь воле висящего на шее карателя кулона.

И я проклинаю себя за то, что украла у Ларре бывший некогда белым ашаханский камень.

– Ты знаешь, откуда у норта Таррума этот амулет? – изогнув губы в жестокой спесивой улыбке, говорит Баллион. Мне хочется с силой ударить его, стереть с него это рисованное надменное выражение, чтобы увидеть кровь на разбитом лице.

Он задает вопрос так, будто уже сам знает ответ. И оправдав мое ожидание, инквизитор сам продолжает:

– Лунный камень достался ему в наследство от отца. Асия, разумеется, солгала тебе, поведав милую душещипательную сказку о своей нелегкой судьбе. Но это была ложь…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍ Удар проходится по моему хребту. И мне так кажется, будто позвонки в нем отделятся друг от друга и движутся, вытягивая мне спину. Но я не знаю, правда это или страшная иллюзия, навеянная мне карателем.

– Никто не знает, откуда появился род Таррумов. Говорят, будто они выходцы из Виллендского княжества, граничащего с Лиесом. И некоторые даже уверены, что их предок – бастард князя, получивший в дар от нашего императора землю за верную службу. Но, я думаю, что это все красивые россказни, не имеющие и крупицы истины. Хотя они бы объяснили, почему в роду норта хранилась столь ценная вещь, – договаривает Баллион, указывая на кулон.

Он опускается на землю так, что его неживые глаза смотрят прямо в мои волчьи, желтые, наполненные болью. И я не могу даже шевельнуться, атаковать, чтобы он тоже познал это мерзкое чувство.

– Некоторые вещи, волчица, вы чуете лучше других, – будто выплевывает инквизитор признание, – Ларре Таррум использует некую силу. Он долго и тщательно ее скрывал, но нам все равно удалось ощутить отголосок некого колдовства, легкий, как морской бриз. Но вот природу его… – протягивает Баллион, – мне хочется узнать.

Он касается моего лица ледяными пальцами, и мне хочется дернуться, чтобы смахнуть его назойливое, неприятное прикосновение. И заставляет смотреть в свои страшные глаза.

– Я спрашиваю тебя: кто такой Ларре Таррум?

– Иди к вйану, – ненавистно сплевываю я.

Баллион одаривает меня ужасающе-ласковой улыбкой, не обещающей добра. И бьет размашисто по лицу. Из глаз сыпятся искры…

– Я все равно узнаю, волчица. Я все равно узнаю…

Мой крик уносит подземное эхо, когда он снова заставляет меня чувствовать боль.

– А знаешь почему? Ларре Таррум придет за тобой.

Мне хочется сказать ему, что он неправ, указать на его непростительную ошибку. Но совсем скоро я проваливаюсь в спасительное забвенье, в котором нет инквизиторских катакомб, неживого света и прищуренных злых глаз.

Просто гостеприимная, готовая распахнуть для меня свои объятия тьма.

***

Когда Ларре вместе со своим другом, Лени Бидрижем, въезжают в Аркану над городом куполом шатра провисает непроглядно-черная ночь. Небо затянуто свинцовыми тучами, и не видно ни единой звезды. А тонкий лик молодой луны появляется лишь затем, чтобы снова исчезнуть за темными облаками, зловеще нависающими над столицей.

– Командующий стражи недавно проигрался мне в баккара. Так что нас пропустят даже ночью, – хвалится Лени, подгоняя свою кобылу.

Они минуют городские ворота и проникают сразу во власть пустующих улиц. С наступлением сумерек жители Арканы теряют всякое желание покидать свои дома, не без основания опасаясь лихих людей и фасциев, не чурающихся тьмы. Норт тоже предусмотрительно не выпускает из вида скользящие по мостовой серые тени, когда вместе с приятелем направляется к своему поместью. Войны научили Ларре ждать вероломного нападения из-за спины, не полагаясь на милость и честность противника. А Аркана никогда не была миролюбивым городом. Даже в столице империи ночи не бывают спокойными.

– Стой, – с тревогой окликает его Бидриж. Он озирается, сжимая на шее кулон – почти точную копию того, что был у Таррума. Камень едва заметно трепещет, подрагивает в руках Лени. Полагаясь на чутье своего друга, Ларре решает замереть, но все же уточняет:

– Что случилось?

– Камень… неспокоен, – с волнением в голосе отвечает Лени.

– Как это понимать?

– Возможно, рядом инквизиторы.

Любой кобринец знает, что карателей нужно обходить стороной. Даже если не способен на самое слабое колдовство и не таишь от их взора в своем доме никаких магических амулетов. А иные жители империи опасаются глядеть фасциям в глаза, страшась проклятия, которым, по суевериям, они могут в ответ одарить.

– Они в твоем доме, Ларре, – поняв, произносит Бидриж. Его голос дрожит.

– Уходим, – мгновенно отзывается Таррум.

И они исчезают, скрываясь в тени городских улиц. Постоянно оглядываются назад, ожидая преследования, но за ними никого нет: мужчинам повезло быстро заметить опасность.

Копыта их лошадей кобринской чепрачной масти мерно стучат по мостовой. К дому Бидрижа оба подъезжают уже с осторожностью, но едва они подступают, хозяин черного кулона подает Ларре знак возвращаться. Оказавшись далеко от своих владений, Лени говорит другу:

– Да что ж это такое! Везде они нас достали.

– Куда теперь?

– Помнишь, я рассказывал тебе про командующего городской стражи?

– Было дело, – кивает Таррум.

– Он проигрался мне в баккара. Долг... достаточно большой.

– Настолько велик, что он будет готов спрятать тех, кого разыскивает инквизиция? – догадывается Ларре.

– Я надеюсь, – кивает Бидриж и оказывается справ: командующий соглашается принять у себя беглецов.

***

Гнев Ларре столь велик, что от него трещит и накаляется воздух. Даже его друг, Лени, в опаске пятится назад, не рискуя заглядывать в сумрачно-серые рассерженные глаза.