Ведуньи - Ли Элизабет - Страница 10

– Да ничего особенного… я просто…

– Это ж настоящий дар! – восхищаюсь я.

– Да нет, это совсем нетрудно… пустячное дело.

– Никогда ничего подобного не видела! – В нем чувствуется какая-то удивительная нежность и страшная неуверенность в себе. – А мне уже можно ее погладить?

Он колеблется, потом кивает:

– Только осторожно.

Кобыла, разумеется, от меня шарахается, сверкая выпученными глазами, и гневно всхрапывает.

– Не смотри на нее, – тихо советует он. – Просто не смотри… опусти голову. Вот так.

Я медленно-медленно подхожу к кобыле, стараясь смотреть только себе под ноги. Она еще немного от меня отступает, и он кладет руку ей на шею. Но я уже знаю: она не сделает мне ничего плохого. Он ей не позволит.

– Хорошо, хорошо, – приговаривает он, и я протягиваю руку, а он ее направляет, и я осторожно касаюсь пальцами лба кобылы. Он доволен: – Так, так, – и мы вместе гладим ей лоб круговыми движениями. Кобыла тихонько фыркает, а он поясняет: – Видишь, ты ей нравишься.

Его слова точно летнее небо – мне кажется, под ними можно лежать и греться. Солнце, пробившись сквозь тяжелые облака, высвечивает у него на лице каждую веснушку, каждую светлую ресничку. Я замечаю, что под глазом у него изрядный фингал, еще свежий, да и глаз опух.

– Как ты этому научился? – спрашиваю я.

– Да просто… не знаю. Вообще-то я ни на что толком не способен! – И он неуверенно смеется. Потом, пожав плечами, говорит: – Просто я животных люблю. Мне нравится наблюдать за ними. Мне с ними интересно. И легко.

– Да уж, насчет животных у тебя настоящий дар! – искренне восхищаюсь я и снова глажу кобылу. Она тычется мордой в мою ладонь. – Господи, да ты ее просто заколдовал!

И едва я произношу это слово – заколдовал, – как он меня узнаёт. Я вижу это по его глазам: в них вспыхивает неприкрытый страх. Он вдруг словно застывает, вцепившись лошади в спину. Она ржет, почуяв его нервозность, и я невольно улыбаюсь. Но вскоре улыбка сползает с моих губ. То незнакомое чудесное чувство, возникшее в моей душе, исчезает, и я снова превращаюсь в некую хрупкую оболочку, имеющую облик человеческого существа, но пустую внутри. Сладостная и теплая уверенность в том, что я стала новым, совсем другим человеком, оказалась слишком недолгой, но теперь она исчезла, и это исчезновение мучительно, оно жжет, как те язвы, которые я своим проклятьем «подарила» Гэбриелу.

А фермерский сынок уже пятится от меня, спотыкаясь о собственные ноги и хватая ртом воздух, точно вытащенная на берег рыба. Он страшно побледнел. Лицо его на фоне темных туч кажется совсем белым. И я сейчас уже ненавижу его за то, что он сперва проявил ко мне доброту, а потом эту доброту отнял. Ненавижу сильней, чем ненавидела тех гадов, которые издевались надо мной, били, оскорбляли.

А кобыла начинает нервничать: бьет копытом, нервно встряхивает гривой; я пытаюсь мысленно заставить ее повыше поднять ногу и ударить хозяина копытом в висок, но у меня ничего не получается: его нежный ласковый голос все еще звучит у меня в ушах. И тогда я просто поворачиваюсь и ухожу. Убегаю, путаясь в жесткой траве, потом проламываюсь сквозь зеленую изгородь, не обращая внимания на колючки, до крови раздирающие мне кожу, хватаю брошенное ведро и с силой бью себя по ногам – прямо по тем синякам, которые ведро уже успело на них оставить, пока я бежала к колодцу.

Облака над головой стали плотными, тяжелыми и словно провисли. Сверкает молния, и начинается дождь, сильный, холодный. Но я даже рада дождю. И оглушительному грому. И черным тучам, и мокрой одежде, в которой у меня уже зуб на зуб от холода не попадает. Зато вскоре уйдут все мысли, и я ничего не буду чувствовать, кроме сырости и холода.

Голос бури

Дэниел некоторое время выжидал, потрясенный признанием этой девушки, но никак не мог понять, зачем ей понадобилось к нему подойти. Так вот, оказывается, кто она такая! Дочка ведьмы с проклятого холма. Сестра того дьяволенка. Дэниел стоял, не в силах двинуться с места, и кобыла нетерпеливо топталась с ним рядом. Небо над головой все больше темнело, во мгле сверкали вспышки молний. А что, если это тоже ее рук дело? Что, если это некое предупреждение ему?

Он смотрел ей вслед, одновременно испытывая и облегчение, и желание вернуть ее обратно. Она явилась, конечно же, только для того, чтобы как-то ему навредить. И все же… Ах, какая у нее улыбка! Эта улыбка и утешает, и успокаивает, да и предназначалась она только ему одному. Ее улыбка была как тепло родного очага, которому он никогда не мог противиться. Стоило этой девушке уйти, и он сразу продрог.

Но в ушах у него по-прежнему звучали ее слова, хотя сказаны они были голоском нежным и чистым, как весенняя капель. Он все еще видел перед собой ее милое личико, ее глаза, полные света, и не чувствовал в ней ни капли ночной тьмы. А ее удивительные глаза, казалось, вобрали в себя все оттенки морской воды.

Конечно же, только колдовство могло сделать ее настолько обворожительной.

Так что теперь он околдован. Он чувствовал, как огромен вес этого слова. И уж она-то, разумеется, об этом хорошо знает. Вот она и решила показать ему, какая она на самом деле, насколько она сильна, следуя своим грешным путем. А заодно и напомнила ему о том наказании, которое, несомненно, воспоследует. Дэниел даже отчасти жалел, что она его не прокляла, что он не корчится сейчас от мучительного недуга или от какой-нибудь еще предначертанной ему пытки. Он чувствовал, что все это еще впереди, и ожидание было ему невыносимо, и невыносим был страх перед неизбежными страданиями.

К горлу подкатила тошнота, и он успел отвернуться, чтобы не испачкать рвотой заднюю ногу кобылы. Она, правда, продолжала стоять спокойно, вздрагивая и прислоняясь к нему, когда в низко нависших тучах вспыхивала очередная молния.

Он, весь дрожа, повел кобылу на конюшню. Ему было не по себе, земля качалась у него под ногами. Но кобыла отлично его слушалась. В углу конюшни сидели отец и Гэбриел. Они пили эль, закусывая хлебом и холодными вареными яйцами. По крыше вовсю молотил дождь.

Отец спросил, указывая на кобылу:

– Это еще что такое?

– Да вот, она теперь вполне объезженная.

Дэниел не сомневался: отец им доволен и, уж конечно, не станет оценивать успехи сына по весу монет.

– Ну, так поставь ее в стойло, – велел ему отец, и он повел кобылу в стойло, но тут вмешался Гэбриел и с полным ртом буркнул:

– Да я бы и сам эту кобылу в два счета обломал.

Дэниел не раз был свидетелем того, как он это делает. Его даже затошнило, когда он вспомнил приемы Гэбриела. Он до крови закусил губу, чтобы сдержать рвавшееся наружу возмущение. Он ненавидел это слово: обламывать. Гэбриел именно ломал лошадь: крепко ее привязывал, чтобы она и головой дернуть не могла, стреноживал ее и бил до потери сознания. И каждый раз, видя это, Дэниел давал себе клятву, что больше никогда не станет просто стоять рядом и смотреть.

– Натаниэль говорил, что тебе так и не удалось найти того ягненка, – сказал Гэбриел. – Я ж говорил, что его наверняка украли, иначе он бы уж точно нашелся.

Дэниел промолчал, отец проворчал что-то невнятное, а Гэбриел продолжал:

– Я еще по дороге в церковь подумал: это дело рук кого-то из той чертовой семейки, что в чумной деревне живет. – Он яростно поскреб за ухом и при этом даже шапку набок сдвинул. Дэниел напряженно слушал его, сам не замечая, что пальцы его впились в шею кобылы, и та укоризненно на него поглядывает. – Точно вам говорю: это, скорее всего, та маленькая шлюха с проклятого холма.

Отец нахмурился:

– Семейка у них, конечно, та еще, и души у них черные, только сомневаюсь я, что тут девчонка замешана. Скорей уж это ее братец постарался.

У Дэниела перед глазами тут же возникло лицо этого мальчишки, его гнусная усмешка, его угрозы. Кровь у него на спине.

Гэбриел еще сильней поскреб башку и заявил:

– Надо бы народ собрать да пойти и всем вместе выяснить, что у этих Хейвортов на уме. Прямо сегодня же ночью. Уж я ее выведу на чистую воду, эту…