Ведуньи - Ли Элизабет - Страница 12

– Это не его отметина, сынок, – и, одной рукой достав из плетеной зыбки крошечную Энни, принялась ее укачивать, а вторую руку положила на обнаженное плечо Джона. – Ты не его избранник и никогда им не будешь, ибо ему нужны совсем другие души. И потом, ты же у нас единственный мужчина в доме. Твое главное дело – работать и семью обеспечивать.

И с этими словами она от него отвернулась, а он, поспешно натянув рубаху, чуть ли не бегом поспешил в деревню. Именно в тот день он впервые попытался найти себе работу и впервые столкнулся с жестокостью и насмешками людей, которые гнали его от себя.

Сейчас мама тоже ни слова не сказала по поводу его ухода. В данный момент она занята только мной. Внимательно следит за моими действиями, ласково похлопывает меня по руке и приговаривает:

– Вот уж ты точно одной крови с твоей прабабкой. Надо, пожалуй, сходить в деревню да попытаться это продать. И ты будешь мне помогать.

Мне отчего-то жаль Джона, но я стряхиваю с себя печаль и проглатываю колючий комок опасений, вызванных материными словами. Я и так знаю, что я ведьмино отродье и никем другим никогда не стану.

Мы с мамой бродим от дома к дому, за спиной у нас берег моря, и оттуда налетает ветерок, несущий неизбывный запах рыбы. Этот запах наполняет рот, липнет к волосам. Здесь прибрежный пляж вытянулся длинной полосой мелкого плотного песка, который ласково лижут набегающие волны. Погода в последние дни улучшилась, стало теплее, так что в море и на берегу полно людей: мужчины, стоя в лодках, тянут сети, женщины бродят на мелководье в поисках съедобных ракушек. Но на этот пляж мы с Энни никогда не ходим, да мне и не хочется сюда приходить.

На некотором расстоянии от фермы Тейлора лепятся друг к другу, постепенно спускаясь к морю, деревенские домишки. Мама считает, что это ее фамильяр Росопас разыскивает тех, кому могут понадобиться наши умения, вот и сегодня он нас сюда привел. Однако двери домов одна за другой закрываются у нас перед носом, хотя почти каждый из их обитателей хоть раз да прибегал к маминой помощи. И, между прочим, именно она приняла большую часть родившихся здесь ребятишек.

А одна женщина, чуть отступив назад и горделиво сложив руки на груди, заявляет:

– Знаешь ту знахарку, что за рекой живет? Она на днях сюда приходила и дала мне все, что нужно.

Мама так и застывает на месте; она настолько потрясена, что даже дышать толком не может. Я вижу, что в глазах у нее поблескивают искры гнева, но этой женщине она отвечает спокойно и почти небрежно:

– Знаю, знаю я эту старую каргу. Обманщица она, дьявольское отродье. Все ее средства – одна вода да черная магия.

Но эту рыбачку ничем не проймешь.

– Зато мне ее отвар куда дешевле стоил. Так-то.

И она, закрыв дверь, исчезает в доме, а мы идем дальше, но снова и снова получаем только отказы. Мать все время бормочет себе под нос, что та старая карга из-за реки – самая настоящая мошенница, только гадости творить и способна. Я помалкиваю: мама ведь и сама нередко прибегает к черной магии.

– Ничего, – говорит она, – мы еще на нее Росопаса натравим.

Наконец-то одна дверь перед нами все-таки распахивается. Это коттедж Роберта Тернера, и он приглашает нас войти. Некоторое время мы стоим в полутемной комнате и ждем; в углу корзина с рыбой, у огня сохнут рыбацкие сапоги.

– Элис у меня занедужила, – говорит Тернер. – Лежит-лежит, а уснуть не может.

И он провожает нас в ту комнату, где лежит Элис. Глаза ее широко открыты, пальцы судорожно сжаты, как будто она ими во что-то вцепилась и не хочет выпустить.

Я сразу вижу: маме с первого взгляда все ясно. Но Элис вдруг садится, отбрасывает в сторону одеяло и, пошатываясь, встает с постели.

– Что она делает в моем доме? – Элис диким взглядом смотрит то на мужа, то на мою мать. – Гони ее прочь! Оставь меня в покое, колдунья проклятая! – И она, замахнувшись рукой, бросается на маму. Та чуть отступает, и Роберт успевает перехватить Элис. Он крепко прижимает ее к себе, а она плачет и стонет, уткнувшись ему в плечо. – Разве ты его не видишь? – в ужасе шепчет она. – Он ведь уже здесь, смотри!

Роберт Тернер качает головой:

– Я никого не вижу, любимая, а Руфь пришла, чтобы помочь тебе, как же я могу ее прогнать. Ты лучше ложись спокойно, пусть она свою работу сделает.

Мама садится на краешек постели, берет Элис за руку и минутку молча выжидает, глядя на эту женщину, которая когда-то была ее подругой. На мамином лице одновременно отражается и сострадание, и презрение.

– Ну, рассказывай, – говорит она.

– Он и сам темный, и все по темным углам таится, а крылья у него, как у птицы. – Элис руками изобразила нечто трепещущее в воздухе. – И он все что-то шепчет мне, шепчет, я и сейчас этот шепот слышу, а ты? Ты-то его слышишь? – Взгляд у нее по-прежнему дикий. – А какие ужасные вещи он мне говорит! И требует, чтобы я все это сделала! – Она в страхе прижимает пальцы ко рту. – Он хочет, чтобы я причиняла боль и страдания другим людям! Да и себе тоже. Стоит мне глаза закрыть да попытаться уснуть, и он снова тут как тут. Шепчет, требует. Наверно, я проклята, да?

Мама ласково укладывает руки Элис поверх одеяла, гладит их.

– Это просто какой-то эльф с тобой шутки шутит, – успокаивает она ее. – Они известные шутники, и шутки у них часто злые, но особого вреда от них нет. Ничего, скоро мы с тобой от него освободимся. – Элис судорожно сжимает мамины пальцы, прижимает их к губам и снова ложится. А мама, выйдя в соседнюю комнату, объясняет Роберту, что нужно положить в ведьмин кувшин: прядку волос Элис и несколько кусочков ее ногтей.

Затем мы все вместе спускаемся к морю, мама велит Роберту набрать в кувшин воды и бросить туда горсть песку и несколько мелких камешков. Я тем временем смотрю, как рыбаки вытаскивают на берег лодку; головы низко опущены, руки напряжены, им явно нет никакого дела до того, чем заняты мы, и все же меня смущает их присутствие. Мне вообще в этой части берега не нравится; я предпочитаю ту пустынную каменистую ее часть, куда мы с Энни обычно ходим за съедобными ракушками и водорослями. Когда ведьмин кувшин наполнен, мама передает его Роберту и говорит:

– Держи крепче и закопай в самом дальнем углу двора. А я схожу домой и принесу ей маковый отвар. Скоро у нее все пройдет.

Роберт покорно кивает, мама протягивает руку, и он кладет в нее монету, а она предупреждает:

– За маковый отвар плата отдельная.

Мы с ней поворачиваем назад и идем через луг к нашему холму. Мама всю дорогу молчит, и лишь когда мы переступаем порог своего дома, печально роняет:

– А ведь когда-то я считала ее своей подругой.

Я только смотрю на нее, но не говорю ни слова; я вижу, как болезненна для матери эта утрата, она словно выжжена на ее осунувшемся лице. Но сама я лишь с трудом могу себе представить, что такое подруга; это слово не вызывает в моей душе ни малейшего отклика. Я, правда, помню, что у меня было довольно много друзей в те давние времена, когда еще жив был мой отец и мы жили вместе со всеми на берегу моря. Помню, как я вместе с другими детьми карабкалась на мокрые скалы, как мы, вглядываясь в неглубокие лужицы, руками пытались ловить там крошечных рыбок, занесенных приливом. Только вряд ли это можно назвать настоящей дружбой. А что значит дружить, когда становишься взрослой? Когда ты жена и мать? Что это означало бы для меня сейчас, когда я уже покончила с детством, но еще не стала ни женой, ни матерью? И, возможно, так никогда и не стану ни той, ни другой?

Мама о чем-то шепотом разговаривает со своим фамильяром, и я отчетливо чувствую в нем некое зловредное намерение. Однако пока что мне нужно наполнить горшочек целебным бальзамом, который мы возьмем с собой, потому что нас попросили исцелить дурную язву[3].